песни на слова Хамзы. Особенно запомнилась «Да здравствуют Советы!». Все это меня захватило. Потом опять говорил Хамза: «Басмачи, контрреволюционеры жгут наш город, расправляются с местными революционерами. Их поддерживают англичане. Дают басмачам оружие. Мы должны быть готовы к защите Советской власти». Потом была показана инсценировка «Удочка». «Рыбак» ловил удочкой басмачей, англичан, националистов. Потом снова пел хор, и наступал апофеоз инсценировки. А потом мы читали стихи Хамзы… Все вспоминать невозможно… Но я это все помню. Наверно, тогда у меня и пробудилась тяга к искусству. Искусство несло дыхание времени. На спектакли ходили дехкане и кустари. Но в это время усилилась контрреволюция. В городе начались перестрелки. Здесь был некий Монстров, белогвардейский генерал. Вместе с басмачами они пытались при помощи англичан отторгнуть Андижанский уезд. Готовились к походу на Ташкент. Хамза вынужден был уехать в Коканд. Красная Армия начала наступление. Здесь действовали Фрунзе и Куйбышев. Басмачи и белогвардейцы были разбиты. Шестнадцати лет, уже будучи комсомольцем, я написал первую свою пьесу. Это была одноактная пьеса о том, как девушку насильно выдают за старика. Играли профессиональные артисты. Не знаю почему, но зрители ее хорошо приняли. Мне тогда присудили премию уездного комсомола и послали учиться в Ленинград. Там я учился в Лесном институте. Ленинград открыл мне широко глаза. Я все время ходил в театр. Русские товарищи часто отдавали мне свои билеты: знали мою страсть к театру. Я смотрел «Шторм», «Любовь Яровую». Принимал участие в обсуждении стихов Маяковского и Есенина. Ходил в оперу. Стал понимать симфоническую музыку. Очень любил Мариинский театр. Писал стихи и посылал их в Узбекистан. В тысяча девятьсот двадцать пятом году написал первые стихи о Ленине. Много печатался. Когда на каникулах ездил в Узбекистан, всегда останавливался в Москве. Часто бывал в Вахтанговском театре. Запомнил спектакли «Ревизор», «Принцесса Турандот», «Слуга двух господ». Бывал на репетициях в нашей узбекской студии. Потом вернулся в Андижан и стал преподавателем в той самой школе, где когда-то учился. Преподавал физику и узбекский язык. И все писал стихи. Очень часто в газетах помещались на одной странице стихи Хамзы и мои. Я так и не знаю, чувствовал ли Хамза, что я был тот мальчик, которого когда-то к нему привел мой школьный учитель. В тысяча девятьсот двадцать девятом году, в разгар классовой борьбы, Хамза был убит кулаками. Это было ужасно. И хотя у меня уже была написана в то время и поставлена на сцене первая моя серьезная драма, «Два коммуниста», я с особенной остротой понял еще раз, что такое классовая борьба…

— В тысяча девятьсот тридцатом году узбекские артисты впервые поехали в Москву на театральную олимпиаду братских республик. С вокзала ехали на автобусах. Трубили наши карнаи. Москвичи с удивлением смотрели на нас. Наше искусство хорошо приняли. Еще был жив Луначарский, он смотрел наши спектакли. Нас приветствовал и поздравлял Феликс Кон. Мы надели на него бухарский халат. Тогда же я познакомился в Москве с Мусой Джалилем, и мы подружились… Вернулись из Москвы мы окрыленные лаской и сердечным отношением. Мы поняли, что Москва — это наш родной город. В ту пору я написал музыкальную комедию «Уртоклар» («Товарищи»), а в тысяча девятьсот тридцать девятом году — либретто первой узбекской оперы «Буран». Музыку же писали наш композитор Мухтар Ашрафи и русский композитор Сергей Василенко. Появление первой узбекской оперы было праздником в нашей республике. За ней последовала вторая — «Гюльсара». Музыку к ней написали Глиэр и наш композитор Садыков… Но у меня все время в памяти был мой учитель Хамза. Я всю жизнь считал и считаю его своим учителем. Я написал в соавторстве с Умари пьесу «Хамза». Из пьесы родилась опера. И еще — я помог восстановить пьесу Хамзы «Бай и батрак» на нашей сцене.

— …В тысяча девятьсот тридцать пятом году, после того как я был избран членом правления Союза советских писателей, я выступал на пленуме, на котором был Алексей Максимович Горький. Я помню, как он тогда в своей речи сказал, что он автор двадцати плохих пьес… Конечно, ему не поверили и долго аплодировали в этом месте. А после этого мне предстояло выступать… Не помню, как я вышел к трибуне. Вцепился в нее руками. Но мне очень хотелось сказать все, что я думал. И я сказал. Сказал о том, что такое Советская власть для нас, трудящихся Востока. У нас не было драматургии — у нас появилась драматургия. Не было оперы — у нас теперь пишутся свои оперы. Я сказал, что в Англии почти не играют Шекспира, а у нас в Ташкенте вот уже подряд двадцать три дня идет «Гамлет» и наш актер Абрар Хидоятов потрясает зрителей. Дошло до того, что Абрар Хидоятов от усталости однажды упал в обморок… И вдруг грянули аплодисменты, я увидел, что все стоят и аплодируют… И Алексей Максимович стоит и аплодирует… Он, великий русский писатель, всегда был великим другом всех наших братских народов.

…Жаркий-жаркий день в Ташкенте, и синие пиалы с зеленым чаем, стоящие на столе.

— Первый раз в жизни я рассказываю все о своей жизни, — говорит мне Камиль Яшен, — первый раз.

Это верно. Более двадцати лет я знаю этого чудесного, скромного человека, прекрасного драматурга, лауреата Государственной премии, признанного при жизни классика узбекской литературы, академика, главу узбекских писателей, и никогда не слышал от него слов о себе. Все о других. Все о других. Но пора рассказать и о нем. И я это сделал. Не знаю уж, право, как он сам к этому отнесется…

1969

ДМИТРИЙ НАЛБАНДЯН

Жизнь художника, его талант, мировоззрение и принадлежность к эпохе познаются из всего, что им создано. Чем разнообразней талант, чем ярче и многоцветней палитра, тем более он интересен и вместе с тем труднее судить о главном, сквозной линии его творчества. Признаюсь, я не сразу узнал всего Налбандяна. Но когда я познакомился ближе и — не скрою — искренне удивился полнокровной жизни, увиденной в его больших и даже очень небольших картинах, я понял: вот откуда и полнокровие, я бы сказал, главной, ведущей темы в творчестве Дмитрия Аркадьевича Налбандяна. Известны крылатые слова: «Мы ленивы и нелюбопытны». Возможно, Пушкин, самая яркая звезда русской литературы, имел в виду какое-то определенное лицо. Эту формулу можно и сейчас легко применить, обращая к себе: текучка нашей жизни отнимает иногда возможность быть любопытным, оставляя иным заманчивую перспективу быть ленивыми, — но, наверное, нельзя судить или оценивать художника, не зная какой-то части его творчества.