неподдельная, тяжелая ответственность. Даже Агата и слуги ходили по замку на цыпочках, шепчась о чуде, сокрытом за толстыми стенами. Их отношение к Элиане пропиталось благоговейной жалостью и трепетом перед непостижимой тайной, которую она носила в себе.

Роды начались не в полночь, а на рассвете. Как будто само дитя выбрало момент перехода от тьмы к свету. Прошли они относительно быстро, но были напряженными и тихими. Не было криков ярости или боли – только сдавленные стоны Элианы, четкие, спокойные команды Айсы и мерное дыхание Мариуса, стоявшего за дверью как каменный страж, готовый ворваться по первому зову.

И вот… первый крик. Не пронзительный визг, а чистый, сильный звук, зазвеневший в каменных стенах как колокольчик. Звук жизни.

Айса, принимавшая ребенка своими руками, замерла. На ее лице, обычно таком сдержанном, отразилось чистейшее изумление и восторг. Она подняла младенца, завернутого в стерильную пеленку из самого мягкого льна.

– Посмотри… – прошептала она Элиане, голос дрожал от непривычной эмоции. – Просто посмотри на него.

Элиана, изможденная, в поту, подняла тяжелую голову. И увидела.

Мальчик. Совершенный. Крепкий. И волосы… Они были не черными, как у Дамьена, не каштановыми как у нее. Они были ослепительно белыми. Как первый снег на вершинах гор. Как лунный свет, воплощенный в шелк. Чистейший, сияющий белый цвет.

– Ангел… – выдохнула Айса, прижимая младенца к груди с невероятной, почти материнской нежностью. Ее глаза были влажными. – Чистый ангел, явившийся в этот мир тьмы. Дитя Грани.

Она осторожно передала ребенка Элиане. Та приняла его дрожащими руками, прижала к груди. Тепло, живое, пульсирующее тепло маленького тельца обожгло ее холодную кожу. Она вдыхала его запах. Она смотрела на белые волосики, на крошечное личико. Слезы – не горя, а оглушительного, немого счастья и тоски – хлынули по ее щекам.

– Дамьен… – прошептала она, целуя белоснежный макушку. – Твой сын…

Мариус, услышав крик ребенка и тишину, означавшую, что все хорошо, тихо вошел. Он подошел к кровати, встал на колено. Его обычно каменное лицо было преображено. В глазах светилось что-то древнее и глубокое – признание чуда, клятва верности новому господину.

Айса встала рядом, ее рука легла на плечо Элианы. Ее взгляд был прикован к младенцу.

– Он под абсолютной защитой, – сказала она тихо, но с железной интонацией. – Каждым нашим дыханием. Каждой каплей нашей силы. Этот свет не погаснет.

Комната, залитая первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь горы, наполнилась тихим чудом. На руках у Элианы, в сердце древнего замка тьмы, лежало дитя белого света – живое напоминание о Дамьене, о мимолетной грани между мирами, и о надежде, которая, вопреки всему, продолжала теплиться. И его присутствие уже меняло все.

Глава 23. Другая жизнь – шанс или отчаяние?

Профессор Эндрю Джексон, ощущал вечернюю усталость во всем теле. Кости ныли от сырости приморского Сиэтла, в легких свистел знакомый осенний ветер, а за спиной – тяжесть прожитых лет и портфеля с непроверенными работами. Его маленький, уютный домик на берегу был маяком покоя, единственным местом, где он мог дышать полной грудью, пусть и с легкой одышкой. Он вставил ключ в замок, привычным движением повернул... но дверь не поддалась. Только глухой стук цепочки изнутри.

– Что за чертовщина? – пробормотал он, голос хрипловатый от холода и неожиданности. Он потряс дверь, толкнул плечом – бесполезно. – Кто там шутит со стариком?

В его голосе смешались раздражение и тревожная искорка. Жил он один. Никто не должен был быть внутри.

Затем – звук. Металлический звон снимаемой цепочки. Дверь медленно, почти нехотя, отворилась.

Эндрю сделал шаг через порог... и замер. Весь воздух вырвался из его легких. Спиной к стене, в тени узкого коридора, стояла она.

Элиана.

Сердце, старое, изношенное, взревело за грудиной, как загнанный зверь, пытаясь вырваться из клетки ребер. Кровь ударила в виски, затуманивая зрение на роковое мгновение. Внутри него поднялась буря, хаотичная и всесокрушающая.

Невозможно. Слово пробилось сквозь гул в ушах, холодное и абсолютное. Галлюцинация. Усталость, наконец сломившая разум. Она не может быть здесь. Не после всего... Не после того, как он так тщательно стер свои следы, растворился в ничтожестве этого человеческого существования.

И тут же – слепая, режущая радость. Элиана! Его Элиана! Не изменилась ни капельки. Живая, здесь, в его жалкой, пахнущей плесенью прихожей! Порыв броситься вперед, обвить ее, утонуть в знакомом холоде ее силы, рыдать в плечо, выкрикивать мольбы о прощении – ударил по нервам, как электрический разряд. Каждая клетка его смертного тела кричала к ней, тянулась магнитом, забыв о годах, боли, побеге.

Но радость смял глубочайший стыд, тошный и удушающий. Она видит его. Видит эту развалину – старого, немощного, дряхлого. Тень Дамьена Блэквуда, призрак былой мощи. Вина за подлый побег, за годы трусливого молчания, за ее разбитое сердце, оставленное гнить в каменном мешке замка – сжала горло стальными пальцами, сильнее, чем это могли бы сделать ее собственные руки. Колени чуть подкосились.

И сквозь стыд прорвался животный страх, первобытный и леденящий. Зачем? Зачем она пришла? Отмстить? Плюнуть в лицо этому жалкому подобию человека? Забрать то немногое, что у него осталось – эту хрупкую, ничтожную искру человеческой жизни? Ее глаза, даже в скупом свете, пробивавшемся из комнаты, горели. Но не теплом прошлого, не огнем их страсти. В них был лишь нечеловеческий холод. Ледяная глубина. И бездна абсолютной, пугающей неизвестности.

Буря бушевала, но тело действовало на автопилоте выживания. С дрожащими руками он снял пальто, механически повесил его на крючок. Прошел мимо нее в гостиную, стараясь не дышать, не смотреть, не чувствовать ее близость.

За его спиной громко захлопнулась дверь. Он вздрогнул, обернулся. Она стояла там, непоколебимая, заперев его в этом доме с его прошлым.

– Вот так ты меня встречаешь спустя десять лет после расставания? – ее голос резанул тишину, холодный, как сталь. Она пошла на него, каждый шаг – угроза. – Даже не обнимешь. Не соскучился, Дамьен?

Имя, от которого он отрекся, обожгло. Он стоял, парализованный внутренней бурей. Тысячи слов роились в голове: оправдания, мольбы, крики. Но язык прилип к небу. Губы безмолвно шевелились. Она пришла не за этим. Не за слезами старика.

– Зачем ты тут? – вырвалось у него наконец, голос хриплый, предательски слабый. Гораздо тише, чем он хотел. Звук собственной немощи унизил его еще больше.

Ее смех был коротким, горьким, безрадостным.

– Теплое приветствие. Спасибо, что спросил!