я путала ноты или скрипела смычком. А однажды я пришла к нему, у меня все вываливалось из рук, — говорю я, вспоминая ту комнату с деревянным полом. — Я пыталась поставить виель на подставку, уронила смычок, задела локтем табурет, а потом села и зацепила виель ногой, она покатилась по полу и чуть не врезалась в дверь. Я так испугалась, думала он разозлится…

Вижу в памяти, как Марек смотрит на меня поверх очков, но не со злостью, а с улыбкой — теплой и немного усталой.

— Он поднял виель, сел рядом и сказал: «Ты, Элария, как котенок с клубком — все путаешь, но мило».

Я опускаю голову, поправляю складку на одеяле, тихо улыбаюсь.

Адарис молчит, но я чувствую, как его ладонь осторожно ложится поверх моей руки. Мне хочется инстинктивно отодвинуться, спрятать руку под одеяло, но я вдруг замираю и позволяю себе немного остаться в этом касании. Тепло его руки тихо заполняет все внутри, будто это единственный правильный жест, который можно сейчас сделать.

— А Сарен, он… близок для тебя? — спрашивает он чуть тише, не отпуская моей руки. Его пальцы остаются на моей коже, будто он пытается понять, что я отвечу не только словами, но и тем, как я дышу в этот момент.

В груди становится тесно, потому что имя Сарена в этой комнате, в этой постели, рядом с Адарисом, звучит как предательство. Я смотрю на его руку, чувствую каждый его палец на своей коже, и не могу нормально вдохнуть. Сарен — это другая часть моей жизни, почти забытая, но когда Адарис спрашивает о нем, слова не складываются в привычную холодную фразу. Я вспоминаю, как Сарен вытягивал меня за рукав, когда я слишком задерживалась в зале после уроков, как однажды закрыл за мной дверь, чтобы никто не заметил, что я осталась в библиотеке дольше положенного, как он улыбался даже в тот день, зная, что его отправляют в опасное место.

— Он был рядом, когда мне это было нужно, — говорю я после паузы. — Не было никого, кто знал бы меня лучше в тот момент. Мы… дружили. Тайком, конечно — хладницам нельзя быть близко с усмирителями, но он находил способы. Приносил мне цветы из сада, рассказывал о мире за стенами, о море, которое видел часто в разъездах. Обещал, что однажды покажет мне его. Он добрый.

Рука Адариса на моей ладони сжимается чуть сильнее. Его имфирион вспыхивает жарче на миг, ревность прорывается, как искра, но он гасит ее быстро.

— Добрый, — повторяет он с горькой усмешкой в голосе. — Обещал море. А я могу дать только опасности, тревоги, вечные замки, прислугу и стражу за дверями. Звучит заманчиво, да?

Я тихо хмыкаю, не могу удержаться — эта его ревность, скрытая под самоиронией, такая очевидная, что хочется поддеть.

— Ой, ну перестань ныть, принц Тьмы, — шепчу я, толкая его локтем в бок. — Тьма… ну, в темноте хотя бы не видно, сколько у меня синяков. А море — это, конечно, романтично, но там же волны, соль в глаза, и рыбой везде пахнет. Твои стены хотя бы предсказуемые — знаю, где дверь, где окно, и никто не укусит за ногу, как краб.

Адарис замирает на миг, потом его грудь вздымается от тихого смеха, который я чувствую ладонью на его руке.

— Краб укусит? — переспрашивает он с хрипотцой, полной усмешки. — Ты меня с крабом сравниваешь? Я думал, хуже — с медузой или акулой.

Я хмыкаю снова, прижимаясь ближе, и чувствую, как его пульс ускоряется под моей ладонью.

— Акула — это слишком лестно. Акулы хотя бы плавают свободно. А ты… ты как тот краб, который сидит в норе и щиплет всех, кто подойдет слишком близко.

— Щиплю? Только тех, кто заслуживает. А тебя… тебя я скорее держу, чтобы не уплыла к этим своим крабам и медузам.

Я улыбаюсь, чувствуя, как ревность его уходит, сменяясь этой теплой игрой.

— Держишь, чтобы не уплыла? Звучит мило, принц Тьмы. Но теперь моя очередь спрашивать. Ты рассказываешь кусочками, как будто боишься, что если откроешься полностью, я убегу. Расскажи о себе. О настоящем себе. Не о принце, не о тени. Все плохое и печальное я уже знаю о тебе — про отвержение, про отца, про то, как тебя сделали оружием. Но ведь было же тоже что-то смешное? Что-то, от чего ты сам смеялся до слез, как мальчишка?

Адарис замолкает, его пальцы на моей ладони чуть сжимаются, будто он взвешивает, стоит ли открывать эту дверь.

— Смешное? Ты хочешь услышать, как второй принц Веларрона однажды утонул в пруду, пытаясь поймать золотую рыбку для матери, которая даже не посмотрела на подарок?

Я киваю, не сразу замечая, как уже кладу руку ему на грудь.

— Расскажи. Звучит забавно.

Он вздыхает.

— Мне было десять. Дариан уже учился этикету, а меня отец отправил тренироваться с Рианом фехтованием. Но я увидел в саду пруд с золотыми рыбками и подумал, что будет здорово, если я поймаю одну и подарю матери. Снял башмаки, полез в воду — пруд был мелкий, но илистый и скользкий. Я схватил рыбку руками, она выскользнула, я поскользнулся, упал лицом в ил, наглотался воды и начал тонуть в луже по колено. Риан вытащил меня за шиворот, как котенка, а я стоял весь в тине, с рыбкой в кулаке — она уже сдохла от моих «нежных» рук. Мать даже не вышла посмотреть. А Риан смеялся до слез и сказал: «Ваше Высочество, в следующий раз ловите рыбу сетью, а не лицом».

Я улыбаюсь, представляя маленького Адариса — мокрого, в иле, с мертвой рыбкой в руке, и эта картина такая далекая от принца Тьмы, что внутри все теплеет.

— Бедная рыбка и бедный ты. Но Риан прав — лицо не лучший инструмент для рыбалки.

Чувствую, как его рука скользит по моей, пальцы рисуют круги на коже.

— А еще? — спрашиваю я, голос уже сонный, но любопытство не уходит. — Было же что-то еще смешное?

Он задумывается, будто перебирает в памяти что-то давно забытое.

— Однажды я украл у Дариана его любимого деревянного коня, которого отец подарил ему на день рождения. Спрятал в своей комнате, чтобы он поревел. Но забыл, где спрятал. Искал неделю, перевернул все вверх дном, а конь нашелся под кроватью