слышал мои громкие стоны за стеной. С тех пор Рэм осознал, что в спасении я не нуждаюсь, и мне прекрасно с моим мужем.

А спустя ещё пару месяцев, когда с облагораживанием храма было почти завершено, я узнала, что беременна. Меня стошнило прямо на пороге. Я стояла на крыльце, смотрела на цветущий сад и вдруг почувствовала дурноту.

Почти полгода усердных стараний и небеса всё же подарили нам малыша. Мне было страшно. Я помнила про долг перед силами, про то, что наше дитя должно будет выполнить обещание. Но вскоре мне стало не до всего.

Беременность протекала очень сложно. Мой светлый организм, все это время нормально реагирующий на темные эманации мужа, вдруг взбунтовался. Я слабела с каждым днём, и врачи только разводили руками.

Тут уже было не до близости. Хотя когда рядом был Дамиан и вливал в меня свои тёмные силы, становилось легче. Но мой организм был истощён полностью. Живот рос, и росли мои страхи. Я просыпалась в холодном поту, боясь рожать в этой глуши, где не было хороших лекарей и нормальной помощи. Мне снились кошмары, в которых я умирала или умирал ребенок.

Эти семь месяцев были испытанием наших отношений. Было очень сложно. Дамиан постоянно твердил, что я сильная, что я справлюсь, когда я рыдала у него на плече, и шептал, что он не даст мне умереть, что он вытащит меня даже из самой бездны. Но в один из дней он сам не выдержал и сказал: «Мы уезжаем. Немедленно». И мы уехали домой.

И, как оказалось, не зря. Ребёнка, родившегося раньше срока, в Оршани бы не спасли. Здесь же Дамиан вызвал лучшего лекаря и тёмную повитуху, которые знали, как справляться с такими родами. Они спасли его. 

Ещё три месяца приведения себя в порядок, восстановления сил и привыкания к новой жизни, и всё стало на свои места. У нас был мальчик. Маленький, тёмноволосый, но с моими светлыми глазами. Мы назвали его Аэрон, что означало «тот, кто движется сквозь время». Мы вложили в это имя свой смысл, понятный только нам.

— Кажется, я больше не хочу детей, пташка, — прошептал Дамиан, целуя меня в висок, когда я держала на руках нашего сына.

— А меня ты ещё хочешь? — у нас не было близости незнамо сколько, и я боялась, что он охладел ко мне, что я стала для него только матерью его ребёнка.

— Тебя безумно… — он посмотрел на меня, и я снова увидела в его глазах тот самый огонь.

В ту ночь за малышом всё время следила нянечка, позволяя нам наконец побыть вдвоём. И мы вновь медленно сгорали в нежности и страсти, забывая о мире. Только мы двое. 

Этот год был невыносимо сложным. Я оглядывалась назад и видела только череду испытаний: бессонные ночи, страх за жизнь ребёнка, бесконечную слабость, когда я не могла даже встать с постели без помощи мужа. Моменты отчаяния, когда я рыдала у него на плече, боясь, что не справлюсь, боясь, что подведу нас, боясь, что небеса заберут у нас то, что подарили. 

Но, наверное, так и должно быть. Это показало, что мы должны преодолевать трудности вместе. Я же хотела, чтобы мы преодолевали их вместе. А высшие силы умеют исполнять желания, иногда даже слишком буквально, не забывая указать нам на свое место. Теперь Дамиан не мог ничего сделать за меня, только быть со мной, любить меня, держать за руку и шептать, что всё будет хорошо.  

Мы справились. Вопреки всему. 

Малыш был темный, как его папа, которого он очень любил и который в нем души не чаял. За ними можно было наблюдать вечно. Как они сидят у камина, как Дамиан что-то шепчет ему на ухо, как малыш слушает с открытым ртом, как они засыпают в одном кресле, обнявшись. В такие моменты я чувствовала, что всё, что мы пережили, было не зря. 

Мои опасения о судьбе сына никуда не делись. Я помнила о долге перед силами, о том обещании, которое мы дали в храме. Я знала, что однажды ему придётся расплачиваться за нашу любовь, за наше благословение. Но мы могли лишь терпеливо ждать. Ждать и верить, что он справится.  

А пока мы просто были рядом. Мы любили его, защищали и дарили ему всё, что могли. И это было лучшее, что мы могли сделать. 

А когда Аэрону исполнилось десять лет, я снова забеременела. Это было очень неожиданно. Я так боялась признаться Дамиану. Не знаю, отчего. Наверно помнила прошлую беременность и боялась. 

— Что такое, птичка? — от него не укрылось мое состояние, он всегда читал меня как открытую книгу, чувствовал мои сомнения и страхи, даже когда я пыталась их скрыть. Он подошёл ко мне, обнял, прижался щекой к моей макушке, — Ты сама не своя уже несколько дней. Я ждал, когда ты сама заговоришь. 

И я призналась.

— Это что-то значит? Высшие силы снова от нас что-то хотят? Им мало Аэрона?

— Это значит, что я, как прежде, люблю свою жену, — он усмехнулся, — И от этого бывают дети. Это не высшие силы, птичка. Это я. 

— Но ты сам говорил… — я смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается волна сомнения, — Что светлые редко рожают от тёмных. Что это почти невозможно.

— Да, я говорил, — он кивнул, притягивая меня ближе, — Но такое случается. Думаю, десять лет — это достаточно редко.

— Но… — я хотела сказать что-то ещё, но слова застревали в горле.

— Или ты хочешь мне еще в чём-то признаться? — он приподнял бровь, — И рассказать, что это не мой ребёнок?

— Дурак, — я заплакала, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

— Я просто пошутил, птичка, — он прижал меня к себе, — Мы справимся.

Но на удивление эта беременность была иной. Я порхала, чувствовала себя замечательно, словно внутри меня светился маленький тёплый огонёк, который наполнял меня энергией. Я ждала светлую девочку. Пора было разбавить мое темное мужское царство.

Малышка родилась в срок, розовощёкая, с лёгким пушком светлых волос и карими папиными глазами. Она была самым милым и спокойным ребёнком на свете. 

Мы назвали