Меня едва не передергивает. С детства терпеть яблоки не могу. Вечно прятал их и утаскивал в конюшню, чтобы скормить лошадям.

– Пытаешься отвлечь меня от того, что сунула свой нос куда не нужно, так ведь?

Бабушка от изумления открывает рот.

– Как ты смеешь?

– Как я смею? Бабуля, может, ты и старая, но не настолько!

– Броуди Кристофер Стил, не смей упоминать о моем возрасте!

Я смеюсь, однако бабушка решительно шагает ко мне, такая маленькая, что едва достает мне до плеч, но несгибаемая, как сталь. Сосредоточенно сморщившись, она тычет меня в бока и живот. Отскочив, я шлепаю ее по рукам.

– Ба, я же уже не ребенок. Ты не можешь просто защекотать меня, когда хочешь, чтобы все было по-твоему.

– Почему бы и нет, если от этого ты перестанешь упрямиться, как мул.

– Разве я сейчас упрямился?

Бабушка упирает руки в боки, оставив в покое мой живот.

– Неужели ты и впрямь не собирался пригласить свою девушку на Рождество?

Я медленно хлопаю глазами.

– Думал, у нее свои планы.

– Если бы ты у нее спросил, то знал бы, что никаких планов нет. По-видимому, ее родные заняты в эти праздники чем-то другим.

Заметив нотку осуждения в ее тоне, я тут же встаю на защиту родных Анны.

– Ба, они хорошие люди. Просто живут далеко друг от друга.

– Как бы то ни было, это неважно. Я ее пригласила, и она будет встречать Рождество здесь. С нами. – Бабушка расправляет плечи и высоко поднимает голову. – С нами она почувствует себя как в родной семье.

От переполняющих меня чувств внутри становится тепло, как после хорошего глотка горячего шоколада. Я хочу, чтобы с моей семьей Анна чувствовала себя как дома, хочу, чтобы она провела праздники с нами. Какой же я дурак, что сам не спросил ее, как собирался.

– Если ты затеяла это только ради того, чтобы нас свести, то мне твоя помощь не нужна. Я и сам неплохо справляюсь.

Бабушка кладет ладонь мне на руку, ласково глядя мне в глаза.

– Я свою задачу выполнила. Теперь дело за тобой. Не робей, не то упустишь все самое важное, Броуди. Подумай, чего ты хочешь, и сделай все, что в твоих силах, чтобы воплотить это.

Потом она оставила меня в столовой одного, потому что, по ее словам, ей нужно переодеться и начинать готовить ужин. Как будто не для того, чтобы я посидел и подумал! С тех пор каждый день повторялось одно и то же.

Она задавала одни и те же вопросы: как дела у Анны, ждет ли она Рождество и что собирается делать. Я кучу времени потратил на поиски подарка для Анны – этот вопрос волновал бабушку больше других. С тех пор, как меня озарило, почти две недели ушло на то, чтобы не только найти то, что мне нужно, но и претворить идею в жизнь. И вот, когда все готово, мне остается только кусать ногти и надеяться, что Анне понравится то, что я сделал.

От главного здания дом для гостей отделяют деревья и кусты, которые обрамляют фасад и создают столь желанное впечатление уединенности на таком открытом месте. Два дома соединяют длинные грунтовые дорожки, сейчас покрытые толстым слоем снега. На ранчо стоит любоваться летом, и у меня щемит сердце при мысли, что тогда меня здесь не будет и я этого не увижу. Как же давно я не был дома летом, не ощущал, как солнце печет плечи, и не смотрел, как ветерок треплет траву на полях. Вот ведь как я расчувствовался!

Гостевой дом большой. Большой и просторный и оснащен всякими современными штуками, каких нет в главном здании. Я построил его несколько лет назад, потратив на него свое первое крупное поступление от студии, – я ведь знал, что, когда я вернусь, мне понадобится отдельное жилье.

Моя первая квартира в Нэшвилле была дерьмовой. Я нашел допотопную халупу, самое главное – почти задарма, чтобы сначала спокойно достроить собственный угол в Черри-Пике. Дома я никому не рассказывал об этих подробностях. Они думали, я живу в Мьюзик-сити[7] припеваючи и с размахом. Я и жил припеваючи, но без размаха.

Деду не нравилось, что я строю новый дом. В этом смысле он старомоден, но, если это означало, что я вернусь к ним, он молчал. Удивляюсь, как он не спалил дом дотла, когда я решил не возвращаться.

Отмахнувшись от этих мыслей, я захожу внутрь и включаю свет. Снимаю сапоги и направляюсь в свою спальню, на ходу еще по три раза проверяя, все ли убрано перед приездом Анны.

Сегодня она окажется здесь впервые. В отличие от главного дома, эти стены – мои. И внутри все мое. Воспоминания и памятные вещи. Трофеи, завоеванные недавно на творческом пути и сохранившиеся с отрочества, когда по субботам я кое-как перепевал чужие песни в закусочных. Здесь повсюду частички меня. Все, что было в доме деда и бабушки, пока я рос, теперь здесь.

Кажется, что, пригласив сюда Анну, я распахиваю перед ней настежь грудную клетку и открываю ей всю свою душу. Но я больше не хочу держать ее на расстоянии. Она уже все равно приоткрыла эту дверь и взяла, что могла. Нет смысла сопротивляться и что-то утаивать.

Довольный, что все тут в порядке, я наскоро принимаю душ и переодеваюсь, нахлобучиваю шляпу и возвращаюсь ко входу. Мне пора ехать за Анной, и я уже изнемогаю от нетерпения.

Я едва успеваю натянуть один сапог, когда слышу шорох колес по утрамбованному снегу на улице. Я надеваю второй, открываю дверь и выхожу на мороз в одной футболке.

Перед домом останавливается маленький красный драндулет, и из пассажирской двери тут же выпархивает Анна. В обтягивающих синих джинсах, моей старой куртке и своих новых сапогах она настоящая мечта. Когда она вытаскивает из машины и надевает на голову светло-коричневую ковбойскую шляпу, я оказываюсь к этому совершенно не готов. С сияющей улыбкой Анна забирает у Поппи подарочную коробку, захлопывает дверцу и трусит ко мне.

– С Рождеством, Броуди! – поздравляет меня она, приближаясь с каждым шагом и оказываясь наконец в моих объятиях.

Я ее подхватываю и кружу.

– С Рождеством, детка! Как раз собирался за тобой ехать.

Я смотрю на машину перед домом и машу Поппи, которая, помахав в ответ, уезжает той же дорогой, какой приехала.

– Поппи заехала, чтобы завезти мне подарки, а я больше не могла ждать. Мы словно целую вечность не виделись.

– Три дня без твоих поцелуев