Я открыл рот, чтобы крикнуть.

Не успел.

Пухлежуй на полном ходу влетел Олесе под колени. Удар пришёлся по щиколоткам, и ноги у неё разъехались мгновенно. Олеся охнула, взмахнула руками, и я видел, как её тело пошло назад, к полу, спиной вниз, и затылок у неё был ровно на линии края барной стойки.

Я прыгнул. Ладонь подлетела к её затылку, и пальцы обхватили её голову в сантиметре от полированного дерева стойки. Вторая рука перехватила за талию, и мы оба грохнулись на пол. Олеся сверху, я снизу, моя спина приняла удар о кафель, и вдоль позвоночника прокатилась тупая жаркая боль.

— Леся! Ты цела⁈ — сказал я, не обращая внимания на боль.

Она лежала на мне, и лицо её было в десяти сантиметрах от моего. Серые глаза, расширенные от испуга. Тёплое, частое дыхание на моей щеке. Волосы из хвоста рассыпались и упали мне на лоб.

— Я… да… вроде цела, — выдохнула Олеся. — Что произошло?

— Пухлежуй тебя снёс. Лежи, не дёргайся. Голова не кружится?

— Нет.

— Пальцами на ногах шевели.

Олеся пошевелила. Я почувствовал движение её кед по моей голени.

— Шевелятся, — сказала она.

— Тогда вставай. Медленно.

Я поднялся первее и помог ей. Она ухватилась за мою руку и встала, покачнувшись. Я придержал её за локоть, пока она не нашла равновесие. Ладонь моя ещё лежала у неё на пояснице, я ее убрал, когда понял, что она стоит твёрдо.

Саня в это время уже нёсся за Пухлежуем.

— Пухля, стой! — его вопль долетел из кухни, а за ним, грохот распахнувшейся второй двери, той самой, за которой был служебный коридор и чёрный ход. Потом звук шагов по бетону, удар о что-то металлическое и Санин мат, приглушённый расстоянием.

Ксюша рванулась следом. Я оставил Олесю у стойки, проверил, что она стоит сама, и побежал за ними.

Через кухню, мимо Марины, которая на этот раз молча прижалась к стеллажу, через коридор с вёдрами и стопками пустых ящиков из-под овощей, к распахнутой двери чёрного хода.

За дверью был двор. Мокрый, заставленный мусорными баками, с бельевыми верёвками над головой и кирпичной стеной напротив. Щеколда на двери висела криво, подтверждая Маринину историю о сломанном замке.

Из глубины двора раздался грохот. Тяжёлый, лязгающий, как будто кто-то опрокинул стеллаж с кастрюлями. Следом, высокий пронзительный визг, от которого у меня заныли зубы. Это был звук, который я слышал один раз в жизни, в операционной, когда Олеся принесла мне в куртке мокрого, перепуганного зверька с помойки.

Эфирный суслик.

— Михаил Алексеевич! — Ксюшин крик долетел из-за угла. — Тут!.. Тут два зверя!.. Они дерутся!

Я обогнул угол и вылетел обратно в кафе через боковую дверь, которая, как выяснилось, вела из двора прямо в обеденный зал через тамбур у туалетов.

В зале творилось такое, от чего у меня остановился пульс.

Посреди обеденного зала кафе «У Марины», между четырьмя столиками, на ламинате, который ещё пять минут назад был чистым и сухим, стояли друг напротив друга два зверя.

Первый, эфирный суслик. Я его узнал мгновенно. Шерсть, стоящая дыбом по всему телу, маленькие чёрные глаза, горящие бешеной злобой, и мощные задние лапы, от которых по ламинату расходились мелкие трещины статического разряда.

Зверь был крупнее, чем я его помнил с операции, раздобрел на марининых хлебах, и энергия от его Ядра шла плотная, зрелая, с той устойчивой пульсацией, которая говорит о четвёртом или пятом уровне. Суслик потрескивал. По кончикам его шерстинок пробегали голубоватые искры, и воздух вокруг него пах озоном.

Второй был Пуховик.

Мой барсёнок стоял в трёх метрах от суслика, вздыбив белую шерсть от ушей до хвоста. Голубые глаза горели, зрачки вертикальные, уши прижаты к черепу. Из пасти Пуховика шёл морозный пар, и капли конденсата оседали на ближайшей столешнице мелким инеем.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде читалась ненависть двух территориальных хищников, которые столкнулись на чужой территории и отступать не собирались.

Мужчина с ноутбуком сидел, прикрыв крышку ноутбука, и не шевелился. Глаза у него были такие круглые, что я разглядел белки на расстоянии пяти метров. Пожилая женщина с булочкой забралась с ногами на стул и прижалась спиной к стене.

Саня встал у кухонной двери, тяжело дыша. Пухлежуй за его ногами тихо скулил и прятал морду. Ксюша замерла у тамбура с прижатыми к губам ладонями.

Суслик ударил.

Он привстал на задних лапах, передние выбросил вперёд, и между его растопыренными пальцами сгустился шар плотного воздуха, прошитого голубыми искрами. Шар пульсировал, внутри него что-то потрескивало, и я успел подумать «четвёртый уровень, значит, направленный разряд», и суслик с коротким писком выпустил заряд в сторону Пуховика.

Волна ударила по залу. Стул, стоявший между ними, опрокинулся и поехал по ламинату, закрутившись вокруг ножки. Со стола слетели солонка и салфетница. Мужчина с ноутбуком пригнулся.

Пуховик увернулся. Барсёнок метнулся влево, прижался к полу, и заряд прошёл над его спиной, опалив кончики белой шерсти. Запахло палёным.

Пуховик ответил. Он сгруппировался, раскрыл пасть, и оттуда вылетел ледяной, плотный сгусток морозного воздуха с белыми кристаллами по краям. Сгусток пролетел два метра, ударил в столешницу рядом с сусликом и расплескался по дереву коркой инея. Столешница побелела и затрещала, лак пошёл мелкими трещинами от перепада температур.

Суслик даже не дрогнул. Заряд прошёл мимо, и рыжий зверёк оскалил резцы с выражением, которое у грызунов обычно предшествует серьёзному кровопролитию.

Марина выскочила из кухни с чугунной сковородой в правой руке и застыла в дверном проёме. Левой рукой она перекрестилась сковородой, прижав её к плечу, и губы у неё задвигались беззвучно.

Саня, стоявший у стены, выдохнул восхищённо:

— Ого! Как на Арене! Давай, Пуховик, мочи грызуна!

— Шестаков, заткнись! — рявкнул я и шагнул вперёд.

Мозг работал. Разнимать двух магических зверей голыми руками, это верный способ лишиться этих рук. Эфирный разряд суслика на четвёртом уровне прожигает кожу до мышц, а морозный выброс барса обмораживает ткани за полторы секунды контакта. Лезть между ними я физически не мог.

Но Пуховик был на третьем уровне Ядра. Суслик, на четвёртом, может, на пятом. Мой барсёнок ещё рос, ещё набирал массу, ещё не освоил половину инстинктивных приёмов своего вида. Суслик жил на свободе, питался нормально, развивался без стресса, это тот самый путь обывателя, по которому зверь дорастает до четвёртого уровня и встаёт на плато. Но для