увидевший Палладу и Харикло, или Актеон, встретивший Артемиду с ее нимфами. Поэтому в середине дня не следует приближаться к источникам, ключам и потокам, а также к тени некоторых деревьев. Более позднее поверье говорит о пророческом исступлении, овладевающем теми, кто видит появляющийся из воды образ: speciem quamdam e fonte, id est effigiem Nymphae (Festus цит. у R. Caillois, Les Démons du midi, «Rev. Hist. Rel.», t. 116, № 1, 1937, p. 77)[42]. Во всех этих верованиях по-прежнему присутствует мотив пророческих свойств воды, хотя и осложненный неизбежными мифологическими наслоениями, а главное — сохраняется двойственное чувство страха и неодолимого влечения к воде, которая и вызывает распад («чары» нимф приводят к безумию, к разрушению личности) и способствует произрастанию, которая губит и в то же время помогает рождению.

70. Посейдон, Эгир и пр. — Однако над Ахелоем, Фетидой и другими второстепенными водными божествами возвышался Посейдон. Море, когда оно становится бурным, утрачивает свои «женские» качества (дремлющее, безмятежное блаженство; мягкие, «волнообразные» чары искушения) и приобретает отчетливо мужские черты. При разделе мира между сыновьями Кроноса Посейдону досталась власть над океаном. Гомер знает Посейдона как бога моря; дворец его находится на дне морском, символ Посейдона — трезубец (первоначально — зубы морских чудовищ). Если Нильссон правильно читает микенскую надпись из Asime Poseidafonos, то имя этого бога восходит к микенской эпохе (Nilsson, р. 416). Посейдон также — бог землетрясений, которые греки объясняли разрушительным действием воды. Грозные валы, с шумом разбивающиеся о прибрежные скалы, напоминают подземные толчки. Подобно морской стихии, Посейдон дик, суров и коварен. Его мифологический образ не содержит каких-либо моральных характеристик: Посейдон слишком близок нептуническому лону, чтобы признавать иной закон, кроме того, который задан его собственным способом существования. Посейдон открывает нам один из принципов космического устройства: воды предшествуют творению и периодически поглощают сотворенное. В Посейдоне воплощена абсолютная независимость нептунической стихии, равнодушной к богам, людям, истории, самоудовлетворенно замкнутой в собственной текучести, не ведающей ни о заключенных в ней зародышах жизни, ни о тех потенциальных формах, которые носит она в самой себе и время от времени растворяет.

Эгир (eagor, «море») скандинавской мифологии воплощал беспредельный океан. Его супруга, коварная Ран (raena, «грабить») раскидывает по всему морскому простору свои сети; все, что в них попадает, увлекается на дно, в ее подводное жилище. К Ран попадают утопленники; в жертву ей приносят брошенных в море людей. От Эгира и Ран родились девять дочерей, каждая из которых представляет определенный аспект морской стихии или момент морской эпифании: Кольга (бурное море), Бильга (зыбь), Дуфа (ныряльщица), Графн (грабительница), Драфн (грозные валы, все сметающие на своем пути) и т. д. На дне океана стоит великолепный дворец Эгира, где иногда собираются все боги. Именно там происходил, например, знаменитый пир богов вокруг огромного котла, похищенного Тором у великана Гюмира (еще одно морское существо); в этом волшебном котле пиво варилось само собою. Туда является Локи, чтобы нарушить доброе согласие между богами, оклеветав их всех вместе с их божественными супругами (ср. Локасенна); в конце концов его подвергают жестокому наказанию, привязав к скале на дне моря.

Чудесный котел Гюмира имеет аналогии в мифах других индоевропейских народов (ср. Dumézil, Le festin d’immortalité). Он служит для приготовления божественного напитка амброзии. В данной главе нас интересует одна характерная деталь: большинство волшебных котлов кельтских преданий были найдены на дне моря или озера (А.С. Brown, цит. у Krappe, La Genèse des mythes, р. 209). Название чудесного котла ирландских легенд Муриас происходит от слова muir, «море». В воде заключена магическая сила; котлы, горшки, чаши суть вместилища этой силы, которую нередко символизируют божественный напиток, амброзия или живая вода; они даруют бессмертие или вечную молодость, превращают их обладателей в бога, героя и т. д.

71. Водные символы и животные. — Драконы, змеи, улитки, дельфины, рыбы и т. д. — все это символы воды; они скрываются в глубине океана, исполненные сакральной силы морских пучин; они дремлют в озерах или пересекают реки, управляя дождями, влагой, наводнениями, контролируя таким образом вселенское плодородие. Драконы обитают на облаках или в озерах; они повелевают молниями; разверзнув небесные воды, драконы оплодотворяют поля и женщин. В дальнейшем мы еще вернемся к многозначной символике драконов, змей, раковин и т. д., в настоящем же параграфе мы можем лишь коснуться той роли, которую играет дракон в культурах Китая и Юго-Восточной Азии. Дракон и змея[43], согласно «Чжуан-цзы», это символ жизненных ритмов (Granet, La pensée chinoise, р. 135), поскольку дракон воплощает дух вод, гармоничное колебание которых питает жизнь и делает возможной цивилизацию. Дракон Ин соединяет воды и правит дождями, ибо сам он есть воплощение влажного начала (Granet, Danses, I, р. 353–356, прим.). «Когда свирепствует страшная засуха, делают образ дракона Ин, после чего начинается дождь» (ibid., р. 361; ср. Frazer, The Magic art and the evolution of Kings, I, р. 297 о китайских ритуалах призывания дождя с помощью фигуры дракона).

Комплекс «дракон — гром — плодородие» часто встречается в древнекитайских текстах (ср. Granet, Danses, I, р. 344–350; II, р. 555; Karlgren, Some fecundity symbols, р. 37 etc.). «У громового зверя туловище дракона и голова человека» (Granet, II, р. 510). От слюны дракона забеременела девушка (Karlgren, р. 37). Фу-си, культурный герой, один из творцов китайской цивилизации, родился в озере, знаменитом своими драконами (Chavannes, Memoires de Sse-Ma-Tsien, I, р. 3 sq.). «Отца (Као-цзу) звали Тяй-Кон, а его мать — почтенной Лиу. Однажды, когда почтенная Лиу спала на берегу большого пруда, ей приснилось, что она встретилась с богом. В то же мгновение ударил гром, засверкали молнии и наступила великая тьма. Тяй-Кон вышел узнать, что случилось и увидел над своей супругой покрытого чешуей дракона; после чего Лиу забеременела, а затем родила Као-Цзу» (Сыма Цянь, Исторические записки, II, 325).

В Китае дракон — символ небесный и водный — всегда связывался с императором, который служил представителем космических ритмов, обеспечивая плодородие земли. Когда же эти ритмы нарушались, а космическая и социальная жизнь приходили в расстройство, император знал, каким образом следует обновить ее творческую силу и восстановить порядок. Чтобы обеспечить процветание своей державы, государь из династии Хья ел драконов (Granet, Civilisation chinoise, р. 206). Таким образом, драконы — хранители космических ритмов — выходили на сцену всякий раз, когда сила, на которой основывалась власть династии Хья, убывала или, напротив, возрождалась (ibid.). После смерти, а иногда и при жизни, император возвращался на