протянула руку к клинку, скользнув пальцами по его рукояти. Сталь, родная, узнаваемая, послушно легла в её ладонь.

– Честность не идёт рука об руку с жизнью, папочка, – прошептала она, прищурив глаза. В её голосе не было обиды. Только насмешка. – Вот тебе первый урок.

Он хотел сказать её имя. Хотел выдохнуть хоть что-то. Но горло сжалось невидимой петлёй. Замах. И блеск клинка. Острие вошло в грудь плавно, точно, прямо в сердце. Сердце Обмана. Он не закричал. Не мог.

Всё поглотила тишина.

– Прощай, – склонившись, шепнула Катерина и толкнула мёртвое тело на пол.

Руки Вирана немедля притянули девушку к себе. Он понимал, что любая заминка могла стоить ей жизни, а потому старался сделать всё так, как они запланировали.

Дверь в комнату распахнулась, и Фьори обеспокоенно уставилась на истинную пару. Она обхватила живот и прошла к кровати быстрым шагом, хватая Кати за руку.

Следом вошли Ивэлин и Громор.

– Останки нужно сжечь, – осматривая труп брата, произнёс бог Ремесла. Его крепкие руки подхватили тело и потащили его прочь из комнаты.

Богиня улыбнулась и вышла следом, оставляя Фьори с близкими людьми. Ивэлин прекрасно помнила, что значит семья, но такой у неё никогда не было…

Как только Аксель уехал, Катерина выдала новость, что Майнос следит за ними и планирует что-то. Оказалось, что дочь заметила отца, когда тот прятался в горах. Ему казалось, что он всё просчитал, но он не учёл, что обмануть ту, кто носит часть его силы, – не так-то просто.

Майнос всегда недооценивал родную кровь, считая её слабой и человечной. И это стало его ошибкой.

Громор предложил лично встретить брата, но Катерина выдвинула другую идею, казавшуюся безумной. Девушка была готова пожертвовать собой, лишь бы устранить угрозу. К счастью, Виран сумел оказаться незамеченным. Обман был убеждён, что его план сработает, и даже не смотрел по сторонам.

Шагнув вслед за Громором, Ивэлин выставила руки перед собой, и пламя кинулось вперёд, поглощая тело очередного бога.

– Почему огонь? – спросила богиня, не отрывая взгляда от языков.

– Потому что только он способен разрушить до основания, – произнёс он, наблюдая за танцем ярких искр в небе. – Истинное останется в пепле. Всё остальное исчезнет.

Последний вдох жизни

Я знала, что Аксель взбесится, когда узнает, что мы провернули за его спиной. Все прекрасно понимали, что его присутствие здесь может помешать, и Майнос сможет выйти сухим из воды. И всё-таки наблюдать его пылающий взгляд было невыносимо тяжело.

Он безмолвно осуждал меня, и заодно всех присутствующих, за такую выходку, а после продолжал причитать, что могло произойти непоправимое.

– Ничего не произошло, – сказала я, взяв его за руку и улыбнувшись ему.

Сестра насторожённо задержалась на наших переплетённых пальцах, но ничего не сказала.

Моё объяснение о том, что произошло и почему я с Акселем, вызвало на лице Кати смешанные чувства от негодования до злости. В конце концов, ей не оставалось ничего другого, как принять то, что мы вместе.

Признаться, пытаться разобраться в собственных чувствах оказалось нелегко. Я долго молчала, прежде чем перешла к тому, что даже после всех смертей, которые мне удалось увидеть, я всё ещё хочу быть с ним. Тем более, отведённое время ускользало с неистовой скоростью.

– Кажется, мне нужно ещё поспать, – я прикрыла рот рукой, изобразив зевок, и хитро взглянула на Акселя.

– Это приглашение? – сощурившись, уточнил он, и я довольно кивнула.

Ощущать его рядом хотелось постоянно, пусть и в сновидениях. Я была готова спать круглые сутки, лишь бы не расставаться с ним в нашем маленьком уединении.

Подхватив меня на руки, бог направился в комнату. Ивэлин одобрительно хмыкнула, Виран подмигнул, Громор предпочёл ничего не говорить, а Катерина только сильнее нахмурилась.

До самого главного в разговоре с ней я так и не дошла. Просить сестру забрать нашу дочь и уплыть в Рейнград оказалось не так-то просто. Я видела её взгляд на Вирана, то, с каким трепетом они касались друг друга… Воспитание чужого ребёнка – это непосильная ноша.

Аксель открыл дверь ногой и пронёс меня к кровати, осторожно укладывая на подушки. Сам он предпочёл сесть в кресло и наблюдать. Я была благодарна за то, что он без слов понимал: находиться рядом с ним становилось всё сложнее. Удивительно, но только его присутствие причиняло боль… Я подозревала, что всё дело в том, что рядом с ним я чувствовала себя по-настоящему живой как никогда прежде.

– О чём ты думаешь?

– О тебе, – честно ответила я и улыбнулась.

– Польщён, – губы растянулись в улыбке. – И о чём конкретно ты думаешь?

Оценив мой хитрый вид, он рассмеялся, запрокинув голову назад.

– Ну тогда советую тебе поскорее уснуть, чтобы ты могла осуществить все твои мысли.

Я кивнула и откинула голову на подушку.

– Ты встретился с Хекат?

– Да, – глухо отозвался Аксель.

Я понимала, что лучше повременить с этим разговором, но сна всё равно ни в одном глазу не было.

– Я не смогу стать Смертью, но смогу остаться с тобой, если ты позволишь.

– Что значит «если позволю»? – привстав на локтях, уточнила я.

– Моё сердце останется у тебя. И это не обсуждается. Только так я смогу приходить в храм Смерти.

Я смотрела на него, не моргая, не дыша. Всё это время я думала… нет – была уверена, что ему нужно сердце. Что вся эта гонка, борьба, кровь – ради того, чтобы вернуть себе силу, власть, быть тем, кем его сделали. Я видела, как он шёл сквозь врагов, не останавливаясь, словно внутри него пылает только одна цель.

Но теперь он сидел передо мной – спокойный, улыбающийся. И просто… говорил, что отдаёт его мне.

Страх змейкой прошёлся под кожей, извиваясь сквозь рёбра, оставляя за собой холодный след.

Чувства – это не то, чем должны жить боги. Не то, что может себе позволить Война. Он был создан для разрушения, для силы, для безразличия. И вдруг эта мягкость. Эта невозможная, нежеланная человечность, которая медленно, но верно… разрушает.

Я понимала, чем это грозит.

Он станет уязвим. Уже стал. Без сердца Аксель поддаётся эмоциям – глупым, ярким, болезненным. Они делают его живым… но не богом. А живое можно сломать.

Пока я здесь есть те, для кого он остаётся угрозой. Кто-то может навредить ему. И сделает это в момент наибольшей уязвимости.

Он не должен был отдавать мне то, что делает его собой.

Но