Не только, — возразил Феодосий Николаевич Чернышев. — Каледонские структуры в Шотландии и в Скандинавии не просто похожи. Они идентичны по составу, по возрасту и по последовательности слоев. Но между ними Северное море. Мы всегда объясняли это тем, что некогда существовал сухопутный мост, который впоследствии опустился. Но откуда взялись базальтовые скалы, расположенные между Каледонскими структурами и Скандинавией?

— Разве это доказывает ошибочность теории Зюсса? — выгнул бровь Воейков.

— Господа, — вновь вмешался Макаров, — второй тезис Георгия Александровича заключался в том, в Индии обнаружены ледники. Уже полвека как. Близко к экватору, что само по себе странно. Но интересно и другое — ледниковый след в Европе идет с юга на север или с юго-запада на северо-восток, а так — в Индии — с юго-востока на северо-запад. Мы пока никак это объяснить не можем. Однако если допустить, что материк сейчас был в прошлом южнее и повернут иначе, то все встает на свои места.

Воейков задумался.

Молча.

Скорее даже с каменным лицом, потому что он регулярно и сам твердил об аномалии индийских ледников.

Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский же спросил:

— Что-то еще?

— Горы, господа. Точнее, их образование. Теория Зюсса это объясняет не вполне внятно. Подъем и подъем. Но чем он вызван неясно. Георгий Александрович же предполагает, что вся земная кора разделена на плиты, которые плавают по мягкой магме и горы образуются в местах таких стыков. Там, где они пытаются наехать друг на друга вверх выходят осадочные породы, в том числе древние. Там, где расходятся — повышается вулканическая активность и формируют массивы из магматических пород. Этими же подвижками он объясняет и землетрясения.

— Боже! — воскликнул Воейков. — Но почему они двигаться-то должны⁈

— Я тоже это спросил, — улыбнулся Макаров. — И он мне очень занятно ответил. Представьте, говорит, застывший жир в кастрюле с наваристым супом. А потом начните кастрюлю эту раскручивать, имитируя неравномерность из-за влияния Луны.

— Приливы и отливы, — произнес Чернышев.

— Именно. — улыбнулся еще шире Макаров.

— Элегантно, — кивнул Воейков.

— Вам нравится? — удивился Макаров.

— Господа, вы отлично знаете, что я постоянно говорю о странности индийских ледников. О том, что они аномалия. А тут приходит человек, который выдвигает гипотезу, которая увязывает и аномалии горных массивов, и неясное происхождение подводных хребтов, а обмеры «Челленджера» позволяют их действительно предположить, и землетрясения, и раковины древних моллюсков высоко в горах. Это, я вам скажу, весьма элегантно.

— Шокальский негромко рассмеялся, а потом произнес:

— Александр Иванович, я не верю своим ушам. Вы, главный скептик нашего собрания, хвалите гипотезу за элегантность?

— Не делайте из меня пугало, — буркнул Воейков. — Эта гипотеза достойна признания. Впрочем, признание еще не есть ее доказательство. Что совсем не мешает ее обсуждать. И да, я соглашусь со Степаном Осиповичем. Георгий Александрович смог и меня поразить до глубины души. И эти семь месяцев были записаны в ценз более чем честно…

Дальше уже было техники.

Меня избрали в члены-корреспонденты общества с очень осторожной формулировкой «За проявленную инициативу в области океанографических исследований и готовность содействовать Обществу в сборе наблюдений во время морских плаваний». Никаких гипотез и дрейфа материков.

Однако в печатном издании общества мою статью опубликовали. Да как! Сам мой текст отредактировали, чтобы он соответствовал академическому формату этих лет. Ну и дополнили материалом, чуть ли не вдвое большим. Александр Яковлевич Воейков писал про ледники, а Феодосий Николаевич Чернышев — про геологию.

Получилось монументально.

Прям очень.

Но прежде статьи в Николаевской морской академии по представлению Шокальского произошло совещание. Закрытое. О котором я узнал постфактум. На котором была утверждена комиссия для разработки прибора для эхолокации дна.

Я же сидел и стыдился.

Снова.

Мне было ужасно неловко лишать изобретателей их открытий сверх необходимого. Но тут, увы, это единственное, что мне пришло в голову. Так-то я в прошлом мало интересовался темой океанографии. Не до того. Вот и изобразил, что смог.

Собственно, я и не пошел на заседание из-за того, что опасался начать краснеть. Мне и Макарову рассказывать про его колпачок было тем еще испытанием. Но то приватно. То еще терпимо. Здесь же пришлось бы выйти «под софиты», и с невозмутимостью врать о том, что это все придумал я…

Фу.

Впрочем, может быть, я когда-нибудь и привыкну к этой неловкости. В конце концов, не для себя стараюсь, а ради Отечества. Вот. Главное, избегать в будущем всей этой шумихи с «я» — «я» — «я» и использовать максимально аккуратные формулировки…

Часть 3

Глава 5

14 ноября 1892 года. Гатчина

— День насмарку, — тяжело вздохнув, произнес я.

— Что ты! Жорж! — немало удивился Ники. — Мамин день рождения же!

— Мамин — да. Но все эти церемонии… — я махнул рукой. — Впрочем, неважно. Главное поскорее официальная часть бы прошла.

— Ты не хочешь сделать маме приятно?

— Если бы не хотел, то сказался бы больным, — отмахнулся я. — Только из-за нее я и приехал вчера вечером.

— А эти твои самобеглые коляски, — осторожно произнес Ники, — они зачем тебе?

— Быстрые. С ними легче перемещаться по всей округе. На весну готовлю автопробег до Москвы.

— Готовишь? — удивился Ники. — Это как?

— Положа руку на сердце — автомобили ужасные. Сто верст без поломки — чудо. До Гатчины с двумя-тремя мелкими поломками обычно доезжаем. А после возвращения — перебираем многие узлы. Смазываем. Чистим.

— Морока какая, — покачал головой Ники.

— Морок, — согласился я. — Но он того стоит. Я привлек шикарного изобретателя — Костовича Огнеслава Степановича, серба в русском подданстве. Мы с ним затеяли большую доработку авто.

— Разве может серб сделать лучше французов? — немало удивился Ники.

— Скажу тебе по секрету, братец, наши ведомственные прозевали его двигатель. Да, чудной. Но вроде того, что немцы сделали и французы у себя поставили, только мощностью не две, а восемьдесят лошадиных сил. Ни во Франции, ни в Германии сейчас нет ничего похожего. Но наши чиновники не интересуются делами державы. Им бы начальство не потревожить лишний раз, да тишину с покоем не нарушить.

— Ты так говоришь, словно тишина — это что-то скверное.

— Так и есть.

— А что в ней плохого?

— Вспомни место, в котором всегда тихо.