— И это всё? — слабо спрашиваю я.

— Пока что. — Его язык скользит по нижней губе, будто собирая мой вкус. — Сначала я голоден. В смысле, еда. И я должен тебе реванш.

— Реванш?

— В «Монополию».

— «Монополию», — повторяю я, очевидно не в состоянии делать ничего, кроме как эхом возвращать его слова.

Медленная, тягучая улыбка завладевает его ртом. Он точно знает, что делает, гад.

— Ну же, не смотри так разочарованно. В этот раз можем играть на одежду, а не на секреты. Если хочешь.

— В смысле… стрип-«Монополия»?

— М-м-хм.

Я выпрямляюсь. Мои пальцы оставили его волосы в художественном беспорядке, а таинственная татуировка снова выглядывает.

Тихие огоньки любопытства вспыхивают под кожей, проясняя голову.

— Вообще-то… мне нравится эта идея. Очень.

С ухмылкой он тянется через моё плечо за бумажными тарелками.

— Я так и думал.

Как и раньше, мы сидим у камина, но теперь всё иначе. Вчера мы исследовали друг друга, нащупывали границы. Сегодня обмениваемся тлеющими взглядами, не имеющими ничего общего с жаром очага и имеющими всё общее с тем, что мы — двое взрослых, которые уже точно знают, чем закончится этот вечер.

Наши пальцы касаются, пока мы доедаем картошку фри. Чизбургеры тоже исчезают, и когда мы отодвигаем тарелки, Грейсон ложится на бок, делая глотки скотча, а я потягиваю вино.

Он не снял куртку. Капли пота блестят у линии волос.

Я представляю, как ловлю одну губами, как солёная искра распускается на языке.

— Тебе не жарко в этом?

— Я просто плавлюсь. Но у меня не так уж много одежды, и я полностью намерен сначала раздеть тебя.

Живот сжимается. Я прячу лицо в стакане с вином, пытаясь скрыть сбившееся дыхание.

Его улыбка становится ленивой, львиной. Он прекрасно всё видит.

— Ну что, ты готова к десерту, который я принёс?

Мой взгляд скользит вниз по его груди и дальше. Я уже знаю, какое огромное удовольствие меня ждёт. И когда я говорю «огромное», я имею в...

— Эй. — Он щёлкает пальцами и указывает на своё лицо. — Глаза сюда. Я вообще-то не кусок мяса. И я неэто имел в виду.

Жар смущения заливает щёки. Если бы он только знал.

— Да. Прости.

— Как я и говорил, я принёс тебе кое-что. Это где-то поместится?

Моё лицо загорается ещё сильнее.

— Тебе правда нужно найти другой способ это сформулировать.

Его глаза округляются, и я понимаю, что впервые выбилаего из колеи.

— У меня есть для тебя лакомство, — говорит он. — Такое, которое кладут в рот.

Я качаю головой, не находя слов.

— Господи Иисусе. Твой мозг вообщекогда-нибудь выбирается из сточной канавы? Я просто схожу за этим.

Он ставит стакан и исчезает за входной дверью. Через минуту возвращается с пластиковым пакетом из Morton's — той самой семейной лавки в Миллбруке. Он проходит мимо.

Я остаюсь сидеть, пока кровь в щеках не отхлынет. Когда Грейсон начинает греметь на кухне, я беру вино и подхожу к дверному проёму.

— Что ты вообще делаешь?

Он приседает перед открытым шкафчиком и тянется к задней стенке за единственной оставшейся кастрюлей.

— Пытаюсь готовить. Но твоя кухня совсем не помогает. Почему тут так пусто?

— Потому что мы продаём дом.

Он оглядывается через плечо, приподняв бровь.

— Правда?

— Ага. К этому времени на следующей неделе я уже буду в Сигроув, а этот дом станет чужим.

Он ставит добытую кастрюлю на плиту.

— А. Вот почему ты не дала мне больше времени?

— Нет.

Я допиваю вино и выбрасываю стакан. По венам носится нечто куда более крепкое, чем алкоголь.

— Я не дала тебе больше времени, потому что не захотела.

Я никогда не сказала бы такого Майклу, но сейчас это слетает с языка, как дыхание. Я даже не готовлюсь к последствиям. И мне не кажется, что я воображаю одобрение, мелькнувшее на лице Грейсона.

— Ты сегодня какая-то… другая, — говорит он.

— Ячувствую себя иначе.

Не знаю, из-за него или из-за этого места, но что-то во мне… распрямляется. Расцветает в женщину, которая настаивает на двусмысленностях там, где их нет, и с восторгом относится к стрип-«Монополии».

Я сама себя не узнаю.

Нет, не так. Узнаю. Просто девушка в моей коже сегодня — более юная и лёгкая версия меня самой. Может, именно такой я стала бы, если бы мой брат не умер. Или если бы я уехала в Грецию, а не вышла замуж.

— Мне нравится эта твоя сторона, — говорит Грейсон.

— Мне тоже.

Он задерживает взгляд на мне, потом начинает разбирать пакет. Включив конфорку, он растапливает масло с коричневым сахаром и...

Не может быть.

— Ты издеваешься, — говорю я. — Ты делаешь именно то, о чём я думаю?

Он с грохотом засыпает зёрна кукурузы, накрывает кастрюлю крышкой и встряхивает.

— Если ты думаешь, что я делаю тебе карамельный попкорн, то да. Именно это я и делаю.

Его небрежный тон лишает меня дара речи. Когда я, наконец, нахожу голос, говорю: — Я никогда не видела, чтобы кто-то делал это так.

— Ну, я тоже так никогда не делал. Но днём я посмотрел видео на YouTube, а это почти одно и то же. За качество не ручаюсь.

Он встряхивает кастрюлю с той же сосредоточенностью, с какой вчера убирал игру. Его мускулистые плечи перекатываются даже под курткой, и мне кажется невозможным, что человек с таким запасом силы, достаточным, чтобы взойти на самую высокую гору в мире, чёрт возьми, тратит её на такое.

Но он тратит. И это осознание поселяется под моей кожей.

Это не из тех грандиозных жестов, которые Майкл делал так легко, не букет тепличных роз в декабре, не сверкающий бриллиантовый браслет и не ужин при свечах в ресторане с пятью звёздами.

Нет. Этоличное.

Я делаю шаг в комнату.

— Почему ты ничего не сказал раньше, когда я сказала, что тебе стоило принестиименно это?

Он бросает мне озорную, самодовольную улыбку.

— Потому что хотел увидеть выражение твоего лица. И, как выяснилось, оно того стоило на все сто процентов.

Нежная колкость застревает в горле. Одна рука поднимается, чтобы поиграть с серьгой, словно если занять пальцы, эмоции улягутся.

Я понятия не имею, что делать с этим мужчиной.

Я думала, что знаю, но…

Секс, говорю я себе. Просто умопомрачительный секс с ним — день, может, два. Потом он улетит в Новую Зеландию, а ты вернёшься домой и продолжишь жить дальше.

— Что? — спрашивает он. — Почему ты так на меня смотришь?

— Ничего.

Я изображаю улыбку.

— Я просто с нетерпением жду свой десерт.

А потом, потому