подземной пещере в Канаде. Я вспоминаю сияние той последней звёздной ночи на Гавайях — без секса и даже без поцелуев, просто наше совместное существование, целостное и полное. Я снова переживаю тот поток чуда, который накрыл меня в обсерватории много лет назад, когда я посмотрела в эти глаза цвета морской глубины и поняла, что никогда больше не захочу любить никого другого.

Эти мгновения ушли навсегда и никогда не повторятся. И всё же окружающий лес каким-то образом делает эту мысль более выносимой. И впервые я задумываюсь: возможно, вместо того чтобы быть несчастной из-за того, как много я потеряла, мне стоит считать себя счастливой уже потому, что у меня вообще было что терять.

Когда я, наконец, возвращаюсь в домик и встаю под горячий душ, струи словно смывают с меня куда больше, чем пот и грязь. Будто моя голова впервые за полгода выныривает из-под воды. Я ловлю это чувство. Я жадно вдыхаю воздух, по которому так тосковала, и задерживаю его в лёгких.

Потом я смотрю в зеркало. По-настоящему смотрю. Кейт и Грейсон правы — я слишком похудела, но мне всё равно нравится, как мои глаза ловят дневной свет и как волосы касаются линии челюсти.

Девушки из кофейни не врали. Я красивая.

Но я об этом забыла.

Я подчёркиваю это, нанося румяна, наслаивая тени и подводку вокруг глаз. Закончив, я улыбаюсь своему отражению, затем сушу волосы до глянцевого чёрного блеска. Надеваю винно-красную облегающую майку и тёмные обтягивающие брюки.

Отчасти это для Грейсона. Я не стану себе врать. Но ещё — для меня. Это всё то, о чём я писала в статье: декларация, заявление о моей независимости.

Я здесь.

Я выжила.

Я всё ещё имею значение.

Может, пора начать вести себя соответствующе.

Я дополняю образ длинными серьгами и выхожу в гостиную. Разжигая камин, я вспоминаю, что сказала Кейт, будто никогда больше не влюблюсь. Чтоне могу.

Это по-прежнему кажется правдой, и меня это устраивает. Но то, что я не могу снова влюбиться, не означает, что я ушла в монастырь.

Я подумываю позвонить лучшей подруге и сказать ей об этом, но в итоге решаю не делать этого. Она только вразумит меня, а я на самом деле этого не хочу.

Потому что впервые за долгое время сегодняшний день кажется мне идеальным днём для того, чтобы сделать что-нибудь, о чём я потом пожалею.

После

Грейсон появляется с подарками — коричневым бумажным пакетом, от которого пахнет фритюрницей, бутылкой скотча и, если быть точной, ещё одним каберне.

— Жир и алкоголь, — говорю я, распахивая дверь. — Прямо как будто ты пытаешься меня очаровать.

— Вау. Да. Именно этим я и занимаюсь. Хотя если бы я знал, что ты откроешь дверь, выглядя воттак, я бы принёс целую грёбаную корову. И весь чёртов винный магазин в придачу.

По позвоночнику пробегает трепет. Как у него это получается? Я говорю что-то невинное, а он без видимых усилий поднимает ставки.

Я изо всех сил стараюсь звучать невозмутимо.

— Вообще-то, карамельный попкорн был бы самым верным способом добиться результата. Но теперь ты знаешь.

Его взгляд скользит по мне. — Теперь знаю.

В его хрипловатом мурлыканье эти слова звучат совсем иначе, и меня пробирает дрожь. Отлично. Мы обменялись примерно десятью фразами, а я уже понимаю, что играю с огнём.

Какая-то неисправимо порочная часть меня решает, что нужно распахнуть дверь шире.

— Хочешь войти?

— Чёрт возьми, да, — отвечает он.

Ага. Точно влипла.

Внутри я веду Грейсона на кухню. Он ставит еду, а я достаю из шкафчика бумажные стаканы.

— Прости, у меня нет стеклянной посуды...

Когда я оборачиваюсь, он стоит совсем близко, прижимая меня к столешнице стеной мышц и искрящимся взглядом. Всё, что я собиралась сказать, испаряется.

— Ты выглядишь потрясающе, — говорит он.

Я делаю самый поверхностный вдох. — Спасибо. Ты тоже.

— Я хочу тебя потрогать.

Он говорит это и даже не думает отступать.

Я делаю вид, что моё сердце не переселилось под нёбо.

— Это всё из-за подводки? Вау. Теперь я понимаю, почему эта штука стоит сорок баксов за тюбик.

— Нет. Я хотел прикоснуться к тебе ещё в кофейне. Очень хотел, если честно. Но не был уверен, что ты этого хочешь. И у нас была публика. А сейчас нет.

Мой мозг пытается запустить привычные расчёты о последствиях, если я соглашусь. Но механизм глохнет, едва начав работать, потому что впервые мне не хочется думать. Я хочучувствовать.

Как в замедленной съёмке, я ставлю стаканы в сторону и кладу ладонь ему на грудь. Сквозь стиснутые зубы у него вырывается вдох.

Его сердце колотится под моей ладонью, как кулак в дверь, требующий впустить. Его руки поднимаются и удерживают меня у столешницы. Кожаный, тёплый запах куртки обрушивается на меня, с примесью… чего-то, что я не могу опознать. Но именно от этого у меня внутри всё плавится в сладкую волну жара.

— Скажи мне остановиться, — говорит он. — Скажи одно слово, и я оставлю тебя в покое.

Я смотрю ему в глаза, приподнимаю подбородок. И ничего не говорю.

Его океанские глаза темнеют. Когда он наклоняется, я жду поцелуя, но он проходит мимо и прижимается губами к моей шее.

Влажное тепло касается кожи. У меня вырывается тихий, сдающийся звук, когда его язык касается дрожащей точки под ухом. Я выгибаюсь. Он целует и посасывает, достаточно нежно, чтобы не оставить след, и достаточно уверенно, чтобы вся моя рациональность стекла на пол.

Я хватаю его за рубашку и сжимаю другой рукой его волосы. Он сопротивляется, будто и не замечая. Как бы отчаянно я ни пыталась притянуть его ближе, давление его рта остаётся ровным — пытка из прикусываний и мягкого, скользящего жара.

Это изысканно. Мучительно. Я закрываю глаза и почти прошу его поднять меня на столешницу и трахнуть прямо здесь. Прошло так много времени. Слишком, слишком много, и я уже чувствую, как у основания позвоночника собирается электричество — знак того, что я рассыплюсь на куски в считанные мгновения.

Но я хочу, чтобы эта прекрасная мука длилась. Потому что кто знает, когда я почувствую это снова? Когда ещё позволю себе такую слабость?

Может, никогда. Стоит мне поддаться, и Грейсон наверняка найдёт новое завоевание: гору или женщину. Меня это устраивает. Так мне не придётся самой его отпускать.

Он целует путь вниз по моей шее и проводит языком по обнажённой половине ключицы. Когда он отстраняется, я повисаю на столешнице,