тайно и тесно сотрудничает с ВЧК – ОГПУ. Высокородный барон, ко всему прочему, становится двойным агентом и провокатором.

Вся эта история закончилась закономерно. В сентябре 1939 года немцы и коммунисты поделили между собой Польшу; летом 1940 года советские войска вошли в Эстонию. Энгельгардт был арестован и расстрелян, невзирая на агентурные связи с ВЧК – ОГПУ – НКВД. Впрочем, к этому времени та же участь постигла всех, с кем он контактировал в этой организации. В эти же дни Балахович убит при невыясненных обстоятельствах в оккупированной немцами Варшаве. Нелишним будет напомнить, что бывший однополчанин и покровитель, а впоследствии боевой противник Энгельгардта Тухачевский расстрелян тремя годами раньше по обвинению в военном заговоре и шпионаже в пользу Германии.

Последняя дружина

Под конец Гражданской войны подавляющее большинство населения бывшей Российской империи, независимо от идейно-политических взглядов, мечтало только об одном – о мире. Борьба тех, кто не сложил оружие, неумолимо вырождалась в обыкновенный бандитизм. Последние рейды Энгельгардта, походы Махно, набеги басмачей в Средней Азии ничем не отличались от бандитских налетов. Обыкновенные уголовники охотно прикрывали свою преступную деятельность белогвардейской, эсеровской или какой-нибудь еще «благородной» фразой и позой. Тем более что в многочисленных бандах, терроризировавших мирных обывателей Курской, Ростовской, Псковской губерний, состояло немало бывших белых офицеров, которым некуда было податься в стране победившего пролетариата. Петроградский бандитизм начала нэпа тоже был изрядно политизирован. О его царе и боге Леньке Пантелееве ходили слухи, что он связан с эсерами и мстит большевикам за предательство революции.

В 1922–1924 годах петроградскому Угрозыску не раз приходилось вести опасную борьбу с такого рода «политическими» бандами. Среди них немалую известность приобрела шайка Гурова. Действовали широко, с размахом, в разных городах СССР, но главным образом в Москве и Петрограде – Ленинграде. В занятиях гуровцев ничего идейного усмотреть невозможно: грабежи как грабежи. Особенно активно и дерзко стали действовать в начале 1924 года, после смерти Ленина (случайное совпадение?). За два месяца – в Москве ограбление Центробумтреста, в Ленинграде разгром кассы Кожтреста, Севзапкино, Ленинградодежды. Лишь в начале марта агенты Угрозыска смогли задержать подозрительного субъекта, в котором кассир Кожтреста опознал одного из налетчиков. При задержанном имелись документы на имя М. В. Сизова, проживающего в доме № 36/38 по Малому проспекту Петроградской стороны. Его опознали и другие свидетели.

Арестант вел себя гордо, а когда понял, что дело его плохо, вдруг решительно заявил: он-де не бандит, он – идейный борец с большевизмом и принадлежит к партии левых эсеров. На последующих допросах идейный Сизов вел себя как партизан, соучастников (или товарищей по революционному подполью?) назвать отказался. Но милиционеры уже имели опыт работы с такого рода делами. Вычислили сожительницу Сизова, на ее квартире (дом № 16 по улице Ленина) провели обыск, обнаружили шесть револьверов, патроны к ним, одну гранату, много денег в пачках. Три револьвера принадлежали кассирам ограбленных касс.

Остальное было делом техники. Сожительница Сизова стала давать показания. По цепочке вышли на других участников банды. За две недели в Ленинграде были арестованы: гражданин Васильев Н. В., действительно принадлежавший ранее к партии левых эсеров, а позднее отбывавший наказание за изготовление самогона; Михеев И. П., по убеждениям анархист; укрыватель Макаров, наводчик Мельников (эти о партийной принадлежности не заявляли). Несколько человек из этой же преступной группировки были сцапаны в Москве. Наконец выследили и арестовали по месту постоянного проживания (Кавалергардская улица, дом № 8) руководителя банды политических грабителей Д. А. Гурова. Он не скрывал ни своей ненависти к власти большевиков, ни своих левоэсеровских взглядов.

Так – почти пародийно, если сравнить с эпическим размахом 1918 года, – закончилась история последней дружины идейных борцов за свободу революционного грабежа.

Вместо заключения

Кронштадтский бунт, бессмысленный и безнадежный

Конец февраля 1921 года в Петрограде выдался на редкость беспокойным. Что немало удивило самих петроградцев. За три года Гражданской войны город вымер, притих, опустился. Население его сократилось втрое по сравнению с разудалым Семнадцатым. Улицы обезлюдели, обыватели исхудали и обносились, а на их лица общей печатью легло какое-то тревожно-опасливое выражение. Обшарпанные дома и бесхозные дворцы зияли черными дырами разбитых окон. По вечерам город погружался во мрак, ибо последние фонари перестали светить еще год назад. Хозяевами бывшей столицы давно уже были голод, тиф, ЧК и коммунисты из Смольного. Под руководством последних питерский пролетариат без особого энтузиазма готовился встретить четвертую годовщину свержения самодержавия. И вдруг…

«Овощи рабочими уже съедены…»

«Вторая половина февраля и начало марта явились небывало тяжелым временем для Петрограда. Сокращение пайка нагрянуло как раз в такое время, когда овощи с огородов рабочими были уже съедены. В это же время, как обухом по голове, ударила весть о том, что в Питере из-за недостатка топлива останавливается ряд фабрик и заводов». Так изъяснялся красный диктатор Петрограда Г. Е. Зиновьев на страницах «Петроградской правды» от 11 марта 1921 года. Главный питерский коммунист изрядно недоговаривал. Не только перебои с топливом стали причиной остановки заводов. Общий кризис внезапно поразил систему военного коммунизма – как раз в то время, когда Совреспублика победоносно завершала Гражданскую войну. Анархическое крестьянское движение охватывало одну губернию за другой. Партизанские армии и неотличимые от них полууголовные банды хозяйничали повсюду – от Поднепровья до Даурии. Снабжение городов вновь ухудшилось до крайности. Авторитет РКП(б) поколебался.

14 февраля пролетарии завода Лесснера остановили свои станки и собрались на митинг. Приняли резолюцию, в коей клеймили коммунистов за спецпайки и «комчванство», требовали снять заградотряды, не пропускавшие в Петроград мелких торговцев, так называемых «мешочников». Автором текста был меньшевик Каменский. Питерские меньшевики (существовавшие еще пока легально, хотя и в великом страхе) возрадовались и попытались возглавить внезапно проявившееся движение. Примеры тому в истории были: январь 1905-го и февраль 1917-го. Тогда все начиналось очень похожим образом.

На следующий день к Лесснеру присоединились рабочие завода Нобеля. Новую резолюцию с требованием созвать беспартийную пролетарскую конференцию огласил меньшевик Кузяков. Группы рабочих пошли по заводам и фабрикам агитировать товарищей. Движение разрасталось, приобретая специфический характер «волынки» (так в России называли нечто вроде итальянской забастовки: один вполсилы работает, девятеро митингуют). Про меньшевиков быстро забыли, а про коммунистов на митингах кричали, что те стали командовать хуже, чем офицерье и баре, что их жены жрут шоколад по повышенной норме в то время, когда простой люд давится гнилой селедкой. 23 февраля к движению примкнули заводы Трубочный, Лаферм и Балтийский, все на Васильевском, по соседству друг с другом. 24 февраля трубочники, лафермовцы и балтийцы без ясных намерений двинулись по Косой линии к Большому проспекту. У Большого дорогу им преградили красные курсанты. Заметим, что эти последние – вовсе не