так быстро ко мне охладел. А он просто был не один. Все это время Ирина была рядом.

— Ладно, вы отомстили мне. Молодцы! — говорит Гордеев. — Теперь мы в расчете.

Ирина расхохоталась так громко и резко, что даже Гордеев слегка опешил.

— Ну, нет, так легко ты не отделаешься, — прошипела девушка, как только смогла совладать с эмоциями. А потом она повернулась ко мне, будто внезапно вспомнив о моем существовании. — Сначала ты увидишь, как она умирает.

А вот это мне совсем не нравится. Ладно, вы тут сводите свои счеты. Но я-то причем?

— Стойте, — вырвалось у меня. — За что?

— К тебе никаких претензий, — отвечает Ирина. — Просто хочу, чтобы он, — девушка кивнула в сторону Гордеева, — это увидел. Смерть любимой будет на твоей совести, Гордеев.

— Нет! — кричит Гордеев, делая шаг в мою сторону, желая защитить.

— Стоять! — тут же реагирует Ирина, поворачивая дуло пистолета в его сторону. — Назад!

Как мне спастись? Увернуться от пули с такого близкого расстояния почти невозможно. И, даже, если мне это удастся, за первым выстрелом последует второй, а затем и третий. Девушка явно не в себе, она ничего не боится и готова на все. И Власов ей во всем потакает. Он будто очарован ею и готов позволить что угодно. Все ради больного счастья любимой. Патологическая ненависть к Гордееву, взращенная годами противостояния и соперничества, застилает глаза и туманит его разум. И мне не спастись на этот раз, даже при всех моих навыках и умениях.

Ирина снова поворачивается в мою сторону и в это же мгновение раздается хлопок и звон разбитого стекла. Фактор внезапности застает врасплох Ирину и Власова. Они вертят головой в стороны, забывая обо мне и разглядывая тени вооруженных солдат, наполняющих комнату. Это позволяет одному из них ловко скрутить девушку, выхватив у нее из рук пистолет. Второй в это время заламывает руки Власову. И только Гордеев не удивляется происходящему.

— Почему так долго? — спрашивает он вошедшего через двери мужчину, который подошел к Гордееву, чтобы пожать ему руку.

Все это происходит настолько стремительно, что кажется эпизодом фантастического фильма. Но никак не реальностью, которая могла случиться со мной. Быть может, я еще сплю и мне все это снится? Снова щипаю себя за руку. Нет, это не сон.

Власова выводят из комнаты, а следом и Ирину. Гордеев же подходит ко мне, берет за руку.

— Пойдем, — говорит он тихо.

Мужчина ведет меня к выходу из дома. Во дворе царит суматоха. Охранники столпились у входа в дом и удивленно наблюдают, как их хозяина весьма небрежно заталкивают в полицейскую машину. Экипированные бойцы рассаживаются в автомобили, которые одна за другой трогаются с места, мигая синими маячками на крышах.

И только один автомобиль не торопится уезжать. Рядом с ним стоит тот самый мужчина, которому пожимал руку Гордеев.

— Пойдем, повторяет Гордеев, и ведет меня к кованным воротам.

Неуверенно плетусь за ним, все еще не веря, что нам удалось так легко избежать смерти.

— Гордеев, — окликивает моего спутника тот самый человек около полицейской машины. — Подвезти?

— Не нужно, — машет ему Паша. — Мы сами доберемся домой.

— Хватит паясничать! — орет на Гордеева полицейский. — Садись в машину!

— Спасибо за любезное предложение, но нас не нужно подвозить. — Спокойно отвечает ему Гордеев.

Полицейский зло выплюнул сигарету, его лицо перекосилось от злости.

— Прекрати свои шутки! — орет он снова, — нам пора в участок. Ты разве забыл?

— В участок? Мне? Нет, мне туда не нужно. А вы можете ехать. — Отвечает Гордеев невозмутимо, чем вызывает поток отборной ругани в свой адрес.

— Не надо делать из меня идиота! — орет на Гордеева полицейский, когда поток матерной лексики выдохся. — В этот раз тебе не отвертеться! У меня есть чистосердечное признание!

— Какое признание? — удивленно спрашивает Гордеев.

У полицейского даже челюсть отвисла от столь спокойного ответа. Я смотрю то на одного, то на другого, не понимая, что происходит.

— Ну все, Гордеев, ты достал меня! — рявкает полицейский. Он поворачивается к машине, ныряет в салон и достает какую-то папку. — Твое собственное признание! — говорит он, доставая из папки листы бумаги, исписанные строгим гордеевским почерком.

— Будешь дальше паясничать? Или признаешь, что в этот раз тебе не…, — полицейский запнулся на полуслове, так и не договорив мысль. Потому что чернила начали исчезать у нас на глазах. И через пару секунд он уже держит пачку чистых листов.

— Как…? Куда…? Зачем…? — недоумевает полицейский, переворачивая в руках каждый лист, будто надеясь найти там заветные записи.

— Так какое признание? — напоминает ему Гордеев, как ни в чем не бывало.

— Когда-нибудь я тебя все равно посажу! — шипит мужчина сквозь зубы. А потом устало выдыхает и начинает смеяться. — Ну ты и гений! — говорит он сквозь смех.

Я наблюдаю эту сцену, уже понимая, что сейчас стала свидетельницей очередного гордеевского трюка, которых уже наблюдала немало. Каждый такой прием не похож на предыдущий, и даже на все, что мне доводилось видеть раньше. Это не может не восхищать.

— Подарок, — говорит Гордеев, доставая из кармана ручку и протягивая ее полицейскому. Тот кивает и забирает ручку, как трофей, принимая поражение.

— Еще увидимся, — отвечает полицейский, отдавая честь. Он садится в машину и совсем скоро автомобиль скрывается за воротами.

Гордеев только крепче сжимает мою руку и ведет в сторону выхода.

— Что он имел в виду, когда говорил, что тебе на этот раз не отвертеться? — спрашиваю у Гордеева.

— Понятия не имею, — тут же отвечает он.

Эпилог

Солнечный лучик ласкает нежную кожу на лице, бьет в глаза, заставляя проснуться. Приподнимаюсь в кровати, оглядываюсь по сторонам. Гордеева рядом нет, наверняка, он уехал на работу. А я вот уже второй месяц живу в его особняке. И совсем не представляю, что делать дальше. Карьера профессиональной аферистки окончена, — это стало понятно, как только Власов сказал, что узнал меня. Дальнейшее пребывание в профессии равносильно самоубийству. Поэтому сейчас у меня вынужденный застой и долгожданный отпуск.

Встаю с кровати и иду в ванную. Прохладный душ помогает развеять остатки сна и зарядиться бодростью на весь день. Уже привычным нажатием на стену открываю шкаф с одеждой и беру первую попавшуюся под руку рубашку. В особняке есть некоторые мои вещи, но я ими почти не пользуюсь, потому что редко выхожу за ворота в последнее время. И такое положение вещей меня вполне устраивает.

После того, как Власов был арестован, а красная папка с инсценированными фотографиями убийства перестала иметь ценность из-за отсутствия состава преступления, Гордеев привез меня в Москву. Неделю