аккордеоне Кузьменок — талантливый парень из восьмого класса, мотая кудрявой брюнетистой шевелюрой. Я бы сказал, что они играли что-то гномское народное, если бы в залихватских этих мотивах явственно не слышалась до боли знакомая «Хава Нагила». С другой стороны — параллели между кхазадами и ашкенази были более чем очевидными, так что одно не отменяло другое.

Причина такого репертуара стала для меня понятной, когда я заглянул в буфет, который устроили на входе в столовую, перетащив туда прилавки и столы.

Целая делегация бородатых кхазадов, принаряженных в брючки, рубашечки, жилетки и безразмерные пальто, в сопровождении таких же нафуфыренных дебелых кзазадок поддерживали себе праздничное настроение добрыми порциями водки из стеклянных лафитничков, закусывая четвертинками черного хлеба с лучком и селедкой. Фрау тоже не отставали, но вприкуску предпочитали потреблять шоколадные конфеты — с ликером. Закусывать водку ликером — это почти то же самое, что есть мясо с мясом. Вот такие неочевидные параллели белорусско-кхазадского симбиоза…

Заправившись в буфете, гогоча и пританцовывая под народную музыку, гномы двинулись к столам избирательной комиссии, дабы выразить свою волю и демократически, тайно, свободно и равноправно выбрать представителя в земщину.

Вообще-то участок для голосования, который разместился в нашей шестой школе, покрывал в большей степени частный сектор, а кхазады в частном секторе не очень-то приживались, и приусадебное хозяйство вести не любили. Им была милее плотная многоэтажная застройка и грохочущие цеха фабрик и заводов — может быть, сказывалась генетическая память многих поколений предков-подземников? Несколько четырехэтажных зданий на улице Рокоссовского, где я косил траву в начале свое учительской карьеры в этом мире, все-таки к нам относились — оттуда и прибыла вся эта шумная компания.

Им было плевать на тайну голосования: они живо обсуждали свой выбор и тыркали друг друга в бока, и хлопали по плечам, одобряя или не одобряя голос собеседника, иногда даже переходя на душевный такой матерок на шпракхе, покидая кабинки и запихивая бюллетени в щель специального прозрачного ящика. Но границ бородачи и их дамы не переступали: я наблюдал за этим весьма пристально.

А что мне еще оставалось делать? Я же наблюдатель! То сидел за столом, то ходил туда-суда, время от времени помогая раздухарившимся мещанам найти выход и покинуть стены школы. Все-таки попытки звоном мелочи в карманах подкупить Легенькую и вынудить ее сыграть «Мурку», «Цыганочку» или «Священный Байкал» — это уже слишком! Во-первых — она несовершеннолетняя, а во-вторых — у нас тут школа, а не какой-нибудь кабак, хотя перепутать, в принципе, можно.

Вдруг я вздрогнул: скрипка и аккордеон затянули мелодию, до боли напоминающую увертюру из советского фильма про Шерлока Холмса! Завертев головой я обнаружил сначала Элессарова, который с ошалевшим видом придерживал дверь. Он едва ли не галантный поклон изобразил! Это было весьма странно, для его-то независимой творческой натуры!

Но потом вопросы у меня отпали: великолепная женщина, которая вошла в вестибюль, имела все права на то, чтобы перед ней преклонялись. Эльфийка! Вот как вы себе представляете эльфийских королев? Высокие, стройные, величественные, светлые, холодные, манящие, прекрасные как звезды в зимнюю ночь, да? Вот она такая и была. В такую влюбиться у нормального мужика и идеи не возникнет. Такой можно полюбоваться как готическим собором каким-нибудь, проводить взглядом, или замереть с открытым ртом, а потом переглянуться с товарищем и сказать:

— Да-а-а-а… — а в душе додумать: «Но нет!»

Но Элессаров не был нормальным человеческим мужиком. Он был мужиком эльфийским, и на нормальность не претендовал. И смотрел на Лучиэнь Иллидановну (я на девяносто девять процентов был уверен что это она) почти так, как я смотрел на Ясю. Дурак дурака видит издалека, все влюбленные немного родственники. Правда, в его взгляде прослеживлалось чуть больше обожествления и неуверенности чем следовало, я бы так сказал.

Трудовик и гимназическая директриса перебросились парой фраз на эльфийском, потом трудовик поцеловал ей руку и исчез, успев глянуть на меня умоляюще. Что он хотел этим сказать — я не понял, но инициативу перехватил.

— Суилад, Лучиэнь Иллидановна, амин наа туалле, — я постарался быть галантным.

— Амин синта лле? — удивилась эльфийка.

— Не думаю, что вы меня знаете. По крайней мере — не лично. Меня зовут Пепеляев, Георгий Серафимович, учитель истории, географии, обществоведения…

— И давешний рыцарь, владетель Горыни! — ее глаза сверкали как большие сапфиры. — Человек с двойным, а то и тройным дном.

— ДА НУ ЕЕ НАФИГ, — сказал дракон. — СТРЕМНАЯ КАКАЯ-ТО! ЕЙ ГОДИКОВ-ТО СКОЛЬКО? ДВЕСТИ? ПОШЛИ ОТСЮДА, А? ЧАЮ ВЫПЬЕМ ТАМ… ИЛИ ВОДОЧКИ…

Эльфийка прищурилась, как будто что-то почуяла, но ничего не сказала.

— Я к вашему участку приписана, вообще-то, — заявила она. — У меня дом на Речной, на склоне.

Еще бы, чтоб эльфийка — да в квартире жила! Нонсенс!

— Дайте вашу руку, Пепеляев, и проведите даму к избирательной комиссии! — безапелляционно заявила она.

И, лесные бесы ее забери, ухватила бы меня под локоть, точно, если бы не Гутцайт! Ингрида Клаусовна возникла как будто из-под земли, и все лицо ее выражало расовую ненависть к эльфам в целом и глубокую неприязнь к коллеге из гимназии — в частности.

— Айн шайсдрек верде их тун, вот что надо говорить в таких случаях, Георгий Серафимович. Просто вы человек интеллигентный, и позволить себе такое при дамах не можете, — заявила она. — Хуябенд, Лучиэнь Иллидановна! Давайте я вас сама проведу, я председатель комиссии и смогу о вас позаботиться. О, шайзегаль, мне на ваши шлямпише виксиеше кунштюкен глубоко шайз драуф, если честно. Георгий Серафимович, не стойте, приведите из седьмого кабинета хор третьеклашек и Аллу Адамовну, она им подыграет… Смотрите, какая у нас взмыленная Легенькая! Им точно пора смениться!

Легенькая взмыленной не выглядела, но нашу школьную кхазадскую валькирию это ни разу не интересовало: сейчас передо мной, похоже продолжала разыгрываться партия между двумя давними соперниками, и начало ее было как бы не во времена убийства короля Тингола и Битвы в Тысяче Пещер. Что бы там между этими двумя титанами системы образования не происходило — я был на стороне Гутцайт. Он была наша, местная, тутэйшая, и всякие распрекрасные Лучиэни могут, как бы это сказала Ингрида Клаусовна, ферпис дих. Полным ходом.

Так что я подхватил Легенькую и Кузьменка, и их инструменты, и уволок в седьмой кабинет, чтобы ошарашить Аллу Адамовну новостью:

— Ваша очередь выступать!

— Но полчаса еще… — возмутилась учительница пения, а потом сникла. — Ладно, сейчас еще разок «Лявониху» прогоним — и пойдем. Дети! Внимание! Начали!

— Лявонiха, Лявонiха мая!

Нехай цябе любiць чорт, ды не я! — надрывались третьеклашки.

Когда я уже собрался