Отправил.

Глава 19

Тарелку Лера сунула в рюкзак уже на крыльце, в последнюю секунду, и рюкзак понесла сама, хотя я пытался забрать дважды. Вышли мы в четвёртом часу.

За шлагбаумом Барон повернул направо раньше нас. Почти неделю в доме живёт, а последние сто метров до воды тянул поводок ровно, всем корпусом, как буксир тянет баржу, и мне оставалось идти следом и делать вид, что маршрут выбираю я.

— Ты смотри, — сказала Лера. — Я сюда полтора года хожу и до сих пор путаю поворот у синего забора. А он со второго раза выучил.

— У него нос лучше.

— У него мотивация лучше.

Друг с другом они всё ещё держались аккуратно. После истории с выкрасами Лера говорила ему «хороший мальчик» ровным голосом, каким подписывают акт приёмки, а он в ответ давал два взмаха хвостом, ни одним больше. Корм из её рук брал. Чесать себя давал. А палку носил мне.

Берег у пруда длинный, со старыми ивами, и по субботам сюда стягивается весь окрестный собачий мир. Гуляли семьи с колясками, бежали двое в наушниках, за поворотом кто-то жёг мангал, и у дальних мостков сидели с удочками двое, которые, судя по пустому садку, сидели там давно и счастливо.

Барона я отпустил у воды. Он сошёл к ней осторожно, попробовал лапой, как пробуют горячий чай. Постоял. Вошёл чуть дальше. По грудь. А потом оттолкнулся и поплыл — и по тому, как он поплыл, стало ясно, что этому его никто не учил и учить не надо было. Голова над водой, ход ровный, как у баркаса. Он сделал круг, вылез, отряхнулся от носа до хвоста и посмотрел на нас. Перевода не требовалось. Вы знали. Вы всё это время знали — и молчали.

— Ты смотри, как пошёл, — сказали сбоку. — Первый раз, что ли?

У мостков стоял дед в брезентовой куртке, при рыжей спаниельке, которая уже лезла в воду следом. Лицо его я где-то видел и вспоминал секунды три.

— По-настоящему — первый. Он городской, у прежних хозяев всё больше двор был да диван.

— Оно и видно, что стажа нет. Его же не учили — это порода гребёт. Лабрадор без воды как охотник без ружья: жить можно, а смысла мало. Их для этого и выводили, он тебе из полыньи утку достанет и ещё спасибо скажет. Ты его теперь отсюда не утащишь, к осени он сам сюда ходить будет и поводок в зубах приносить.

— Дуся, — сказал дед в сторону воды без всякого вопросительного знака. — А ты куда. Ты плаваешь как утюг.

* * *

Мы простояли у мостков около часа. Лера кидала палку, Барон носил её из воды с серьёзностью водолаза, сдающего норматив, и клал у моих ног. Один раз уплыл за палкой, а вернулся с чужой, вдвое толще, и Сан Саныч сказал, что это уже не порода, а хозяйственная жилка. Дуся плавала рядом, кругами поменьше, и на каждую принесённую Бароном палку смотрела с осуждением работницы, при которой новенький ломает норму выработки. Бросала Лера дальше меня.

— Рука поставлена, — оценил Сан Саныч. — Волейбол?

— Гандбол. Три года в школе, до первого разбитого носа. Нос, кстати, был не мой.

Разговор шёл ни о чём, как он и должен идти у воды. Пруд в этом году чистили, и Сан Саныч относился к этому со сдержанным одобрением. Рыба вернулась, но с рыбой вернулись и рыбаки, а рыбаков он одобрял выборочно. Барон с Дусей тем временем поделили акваторию — он брал дальние палки, она подбирала у берега всё, что он ронял, и выходила с этой добычей на сушу гордая, будто дальние палки её не интересовали в принципе. Пахло тиной и нагретым деревом мостков. Никуда не хотелось.

Ушли они в шестом часу — у Дуси ужин по расписанию, а расписание в их доме вела, похоже, сама Дуся. Мы остались у воды втроём.

И тут с пруда снялись утки.

Они сидели за осокой, и мы их не видели. А Барон, выходит, вёл их давно. Кряква пошла над самой водой, тяжело разгоняясь, за ней вторая, и в Бароне щёлкнуло что-то заводское, глубже всех команд и всех сухариков. Он не сорвался с лаем. Он ушёл. Молча, намётом, вдоль берега, за поворот, в камыши — так уходят по делу, которое старше и главнее любого хозяина.

— Барон!

Свистнул. Тишина.

Про уток я не подумал. Вообще. Полдня простоял рядом с человеком, который слово в слово объяснил мне, для чего эту породу выводили. Покивал. И не подумал.

А потом включился сквер.

Десять метров кончились, и всё, что Барон держал выключенным, ударило разом, без разгона. Суббота, вечер, полный берег людей — и весь берег хлынул в меня одновременно. Золотое с карамелью от семьи у мангала. Ржавое от бегуна, у которого не шёл темп. Чья-то лимонная тревога пополам с чьим-то мёдом, а поверх всего серая усталость мокрым асфальтом по нёбу — эта вообще без адреса, отовсюду понемногу. Обруч сел на виски с первой секунды. Я отвык. За эти дни тишины я отвык от собственной способности, как отвыкают от шума цеха за отпуск.

И ноль пользы. Собак интерфейс не видит. Людей на берегу я читал пачками, всех подряд, не глядя, а конкретного пса в камышах — нет. Хоть весь сквер просвети.

Я пошёл вдоль берега, заглядывая в прогалы между камышом.

— Барон! Ко мне! Быстро!

Голос у меня был командирский, со звоном. Так не зовут. Так разыскивают дезертира, и собака слышит это лучше, чем слова. Звать своих я, выходит, не умел.

Лера шла чуть позади, и я прочитал её раньше, чем сообразил, что читаю. Рядом с ней последнее время был Барон, а сейчас его не было, и она впервые за долгое время стояла передо мной вся, в полный фон. Янтарь. Ровный и глубокий, без единой искры, и на языке у меня лежал тёплый мёд. Она была счастлива. Не радовалась чему-то отдельному, а была счастлива вся — так, как бывает погода, а не событие. А под янтарём лежало ещё что-то. Не тревога, тревогу я знаю — она лимонная, с привкусом жжёной резины. Не страх и не жалость. У этого слоя не было ни цвета, ни вкуса. И слова для него у меня не нашлось. Я смотрел на женщину, с которой живу, и не мог