— Не в деньгах дело, — сказала она. — В Намангане красили шесть недель. Там женщина, Гулнора, я её в лицо знаю, она эти сорок два цвета по эталону вытягивала вручную, потому что машина такой оттенок не берёт. И когда я разворачивала коробку, я думала не про триста двадцать. Я думала, как ей позвоню.

— Давай я поговорю с Алишером.

— Я сама с ним поговорю. — Она чуть повела плечом. — Он втиснет без очереди.

Мы помолчали.

— Знаешь, на что это похоже? — сказала она. — Мы с тобой сейчас лежим в шесть утра, на диване, под одним пледом, и составляем протокол разногласий.

— Зато сходимся быстро.

— Вот это и пугает. — Она наконец улыбнулась. — Мы оба всё время что-то решаем. У меня фабрика, у тебя сервис. Целый день только и делаешь, что кому-то говоришь, как надо. И приезжаешь домой — а тут ещё один такой же.

— И что с этим делать?

— Я тогда испугалась не за ткань, — сказала она вместо ответа. — Я сидела на полу, раскладывала лоскуты и поймала себя на том, что уже считаю. Как мы разъезжаемся. Вот чего я испугалась. Не тебя. Себя.

— Никуда мы не разъезжаемся. — Я нашёл её ладонь и сжал. — Убери расчёты в архив.

— Убрала. Ещё ночью.

— А что было ночью?

— Ты спал. И обнял меня так, что не пошевелиться. — Она легла обратно, лицом мне в шею. — Я полежала, послушала, как ты дышишь. И убрала.

Я прижал её крепче. Той рукой, что жила.

— Тогда договоримся на берегу, — сказал я в её макушку. — Наверх молча больше не уходим. Хоть в час ночи, хоть после суда, но в тот же день.

— Принято. — Она подумала. — И ты мне тоже кое-что пообещай. Не решай за меня, что у меня страшное, а что нет. Ты вчера решил, что у меня тряпочки. Спроси лучше.

— Спрошу.

Мы лежали. Серое за окном пошло в белый, по потолку легла светлая полоса и стала медленно съезжать к стене. Онемевшая рука ожила, закололась иголками, я пошевелил пальцами у Леры на спине, и она поёжилась — щекотно. Плед мы делили уже не по-честному, он почти весь ушёл к ней. Я не возражал.

— Слушай, а чего тут придумывать. — Лера приподнялась на локте. — У нас участок по всему периметру огорожен, калитка на замке. Пусть днём живёт во дворе. Садовник через день приезжает, он и приглядит — ему тут всё равно пол дня работать. И Тимура попросим заглядывать. Они с Бароном уже, я так понимаю, старые знакомые.

— За печенье и чай он и без просьбы заглянет.

— Тем более.

Я лежал и прикидывал. Выходило хорошо, и мне это даже понравилось больше, чем я готов был признать вслух с утра.

— Тогда надо вольер, — сказал я. — Не клетку. Навес, пол деревянный, будка с лазом от ветра. Поставим у забора со стороны сада, там до обеда тень. Собака должна иметь право уйти и лечь, а не мокнуть под дождём.

— Ты это сейчас придумал или давно носишь?

— Придумал. У меня в цеху доска лежит, обрезная. Толян сварит каркас за день, Мишку дам на обшивку. Материала на копейку.

— А если ему там понравится больше, чем в доме?

— Значит, к зиме утеплим. Двойные стенки, вход завесим. — Я пожал плечом, тем, которое не было под ней. — Там видно будет, до зимы ещё дожить надо.

— Мысль хорошая, — сказала Лера. — Ему в доме скучно, Ген. Я это сразу поняла. Он утром обошёл все комнаты, каждую, и лёг у двери. Ему тут не тесно, ему делать нечего.

— На улице у него хоть служба будет. Забор, калитка, птицы.

— Кроты, — добавила она. — В том углу у нас кроты. Он их найдёт на второй день.

— Значит, и кроты при деле.

Она засмеялась в подушку.

— Тогда я лежанку закажу. Нормальную, с бортиком, чтобы голову мог положить. И в дом, и туда. — Она загибала пальцы. — И игрушек ему надо. Он у нас уже сколько живёт, а у него ни одной вещи, кроме миски и поводка.

— Каких игрушек? Он взрослый мужик.

— Взрослые мужики любят погрызть. Возьму канат и эти… кости жилистые, которые не крошатся. Мне девочка в зоомагазине объяснит, я приду и скажу: тридцать килограммов, характер спокойный, зубы отличные.

— Скажи ещё, что ест всё, что не приколочено. Пусть подбирают по прочности.

Барон выдержал долго. Потом поднялся, прошёл к террасной двери и сел перед стеклом, глядя на нас через плечо.

— Пора гулять, — сказала Лера.

Я выбрался из-под пледа и открыл ему дверь. Утро снаружи стояло мокрое, трава в росе. Барон переступил порог и обернулся — не выйдет ли кто с ним.

— Иди прогуляйся.

Он сошёл с крыльца и двинулся вдоль забора обстоятельно, как обходчик. Я вернулся под плед.

— Холодная, — сказала Лера про мою руку. Но не отодвинулась. Наоборот, накрыла её своей и стала греть.

В душ мы пошли вместе. Из душа попали не на кухню, а в спальню, и кофе этим утром сварился нескоро. Солнце к тому времени стояло уже жёлтое, снизу, из сада, один раз вопросительно гавкнул Барон и замолчал.

— Я слышала, что так мирятся, — сказала Лера в потолок. — Но мы вроде уже помирились. Еще до душа.

— А это чтобы два раза не ссориться.

Она засмеялась.

— Я вот думаю. — Она повернулась на бок и подпёрла голову рукой. — Если так мириться, то скандалы буду закатывать чаще.

* * *

Завтрак мы готовили вдвоём. Яичницу жарил я, хлеб резала Лера. Толкались мы у плиты локтями, хотя кухня позволяла разойтись. Барон, впущенный из сада, получил свой корм и съел его без проверок.

— В воскресенье никуда не едем, — сказала Лера, забирая у меня тарелку. — Вообще никуда. Плед и кино.

— И пёс.

— И пёс. Куда же теперь без него.

Кофе варил я. Лера спустилась через полчаса собранная, в офисном, прошла в прихожую и сняла с крючка поводок. Барон посмотрел на поводок в её руке. Потом на меня.

— Иди, — сказал я ему. — Своя.

Он принял это со сдержанностью старшего по смене, которому объявили, что обход сегодня поведёт практикантка. Пошёл. У калитки один раз оглянулся.

Вернулись они через двадцать минут, и оба выглядели довольными.

— Мы дошли до шлагбаума и обратно, — доложила Лера, вешая поводок. — Он два раза останавливался и ждал меня. Я на каблуках медленно хожу. Со второго раза он подстроился.

— Быстро учится.

— И ещё у него с Тимуром договор, видать. Печенье через окошко.

— Коррупция на посту.

— Прикормленный пост, — согласилась она. —