Отметил. Не понял.

— Подожди. Стой. — Лера взяла меня за рукав. — Ты бегаешь, а надо думать. Он не убегал, он за утками ушёл. Утки сели за камыши, там затон — он сейчас стоит в воде и ждёт, что они сами подплывут. Собака, которая гонится, лает. Ты лай слышишь? Вот и я нет.

И пошла вдоль берега к затону — как идёт по цеху технолог, у которого встала линия, — не быстрее обычного, а внимательнее. У кромки камышей остановилась и позвала тем голосом, каким объявляют обед:

— Барон. Домой пошли. Ужинать.

Секунда. Вторая. В камышах затрещало, плюхнуло, метёлки пошли волной, и Барон вывалился на берег — мокрый до ушей, в ряске от носа до хвоста. Морда у него была мордой первооткрывателя. Уток он нам не принёс. Отряхнулся — на Леру, разумеется, с головы до ног — и пошёл рядом с ней. С ней, не со мной. Подобрал по дороге свою палку и нёс теперь ей.

Вежливый период кончился там же, в затоне. Это я видел уже безо всякого интерфейса.

— Даже не отругаешь?

— За что? Он нашёлся ровно там, где должен был найтись. — Она чесала мокрого пса за ухом, не думая про рукав. — Это мы с тобой десять минут соображали то, что он знал с рождения.

Тарелку Лера достала из рюкзака уже на поляне за ивами — жёлтую, литую, из того зоомагазинного набора, где были канат и жилистые кости. Девочка-продавец, по словам Леры, выдала её со словами «лабрадор без тарелки — деньги на ветер».

Первый бросок я сделал Лере. Барон сидел между нами и водил головой, как зритель на теннисе. Второй бросок он проводил взглядом до самых Лериных рук и что-то для себя решил. А на третьем прыгнул — с места, всем корпусом, выше, чем я готов был поверить, — и снял тарелку из воздуха мягко, одними губами, как снимают с полки чужой хрусталь.

И началось.

Мы бросали — он перехватывал. Мы поднимали выше — он прыгал выше. Мы разошлись дальше, и он стал играть на опережение. Срывался не на бросок, а на замах, и к точке встречи приходил первым. Из десяти тарелок до адресата доходили три, и по морде было видно, что эти три он нам дарил. Чтобы мы совсем не бросили это дело.

Один мой бросок ушёл свечкой и лёг на воду метрах в семи от берега. Я уже пошёл искать палку подлиннее, но Барон снялся с места, вошёл в воду с разбегу, подняв фонтан брызг, и поплыл. Тарелку он взял с воды аккуратно, за самый край, развернулся и погрёб обратно, держа её над водой, как официант держит поднос над головами. Вынес, положил к ногам Леры и отряхнулся на нас обоих, не выбирая.

— Вот теперь я видела всё, — сказала Лера.

Оказалось, не всё.

А потом он завладел тарелкой окончательно, и игра поменялась.

Он не убегал с ней, это было бы просто. Он подходил и клал её в полуметре. Ждал. Стоило потянуться — тарелка снималась с травы за полсекунды до пальцев, и Барон отходил на три шага с видом кассира, который закрыл окошко ровно перед твоим носом. Клал снова. Ждал снова.

Один раз он вложил тарелку Лере прямо в руки, дождался её «спасибо» — и аккуратно, за краешек, взял обратно. Не вырвал, а именно взял, как забирают у ребёнка ножницы. Мягко и с сознанием правоты.

Потом лёг на неё всей грудью и стал смотреть в небо, по которому никто не летел. Тарелки под ним не было видно совсем. Караулил он её, как вахтёр караулит проходную, — не по злобе, а по должности.

Лера села в траву от смеха. Барон немедленно подошёл и положил тарелку ей на колени. И забрал.

— Он же издевается, — сказала она, вытирая глаза. — Ген, смотри, он же нарочно отдаёт. Он понял, что нам она нужнее, чем ему, и теперь у него не игрушка, а переговорная позиция.

— Меняю на палку, — предложил я и показал палку. Хорошую, толстую, с мостков.

Барон посмотрел на палку. Потом на тарелку. Взял палку. И тарелку. Ушёл под иву со всем имуществом, лёг и положил на него подбородок. Сверху.

Выкупили мы тарелку только на выходе из сквера, за сухарик, по-честному, из рук в зубы. Солнце к тому времени легло на верхушки ив, от воды потянуло вечерней свежестью, и домой мы шли не спеша — мокрая собака впереди, мы следом, за руку. Устал Барон в этот день первый раз по-настоящему. Шёл без обычной разведки по кустам, ровно у Лериной ноги, и хвост работал вполсилы. У шлагбаума Тимур вынес Барону печенье и спросил, как купание. Ответ он прочитал по морде собаки сам.

* * *

Магазин у нас на полдороге между шлагбаумом и домом, маленький, зато со всем необходимым. Барона поставили ждать у входа, и он сел у велосипедной стойки с таким достоинством, что две женщины на выходе приняли его за служебного. Взяли по мелочи в холодильник — молоко, яйца, масло и сметану. У ящика с яблоками Лера притормозила.

— Шарлотку хочу. Держи пакет.

— Тогда антоновку. Она кислая, для шарлотки самое…

— Не учи. — Она уже набирала антоновку.

Дома Барон дошёл до лежанки по прямой и выключился, как выключается инструмент из розетки, — весь и сразу. Лапы у него во сне ещё немного шли по какой-то своей воде.

Лера включила духовку и загремела мисками. Меня поставили на яблоки, и резал я их под присмотром. Первый заход ушёл в брак — дольки для шарлотки полагались тоньше.

— Шарлотка — единственное, что я пеку без рецепта, — сказала Лера, взбивая яйца с сахаром венчиком, хотя миксер стоял тут же, на столешнице. — У нас в общежитии была одна духовка на этаж, на сорок человек, и очередь к ней писали на двери, на тетрадном листе. Я в эту очередь вставала, потому что дешевле десерта не существует: яйца, мука, сахар и яблоки, которые всё равно кто-нибудь привёз из дома. С тех пор руки помнят. Больше ничему духовка меня научить не успела, я на третьем курсе уже торговала.

— А миксер чем провинился?

— Ничем. — Она посмотрела на венчик у себя в руке и усмехнулась. — В общежитии миксера не было. Говорю же — руки помнят.

Дальше кухня жила по её правилам. Мне доверили смазать форму, корицу Лера отмеряла сама, на глаз, и глаз этот с общежития,