пошла бы только с тем, кому доверяет.

— Варка с ней, — сказал Добрыня.

— Варка кусается, но не видит всех теней, — ответил Велемудр.

Я уже шла к двери.

Добрыня перехватил меня за локоть.

— Не одна.

— Тогда быстрее.

Велемудр не отступил с порога.

Я остановилась перед ним.

— Если вы знаете, что ей грозит, почему стоите здесь?

— Потому что ребёнка убивают не только руками. Иногда его убивают неправильным словом.

— Сейчас её могут убить настоящим ядом!

— Иди, пятая. Спаси тело, если успеешь. А душу дома придётся спасать позже.

Я не стала отвечать.

Если бы ответила, потеряла бы ещё мгновение.

Мы почти выбежали из церкви.

Остромира вытолкнули с нами. Он спотыкался, прижимал к груди руку, что-то бормотал про книги, про Климента, про то, что ему нельзя к людям. Любомир подхватил его за шиворот и повёл так, словно вёл не писца, а мешок с редкой мукой.

— Куда? — спросил Добрыня.

— К Ясне.

— Она в детском тереме.

— Была.

Снег во дворе уже стал серым, затоптанным. Рассвет поднялся над крышами, но город не проснулся — он насторожился. Люди расступались. Кто-то кланялся Добрыне. Кто-то крестился мне вслед. Кто-то шептал: «Пятая…»

Я не слушала.

Я считала шаги.

До детского терема.

До двери. До окна. До чаши.

Пожалуйста, только бы успеть.

У крыльца детского терема стояли двое дружинников. Один — молодой, сонный. Второй — с перевязанным плечом.

— Кто входил? — спросил Добрыня.

— Никто, воевода.

— Думай лучше.

— Варка внутри. Княжна спала. Мы стояли.

— Кто выходил?

Молодой дружинник побледнел.

— Старая нянька.

— Какая?

— Сивка. Княжну с малых лет знала. Её же пускают.

У меня сердце упало.

— Когда?

— Недавно. Сказала, княжне сон дурной, надо умыть святой водой.

Добрыня схватил его за грудь.

— И ты пустил?

— Она же нянька!

— Где Варка?

Изнутри донёсся грохот.

Потом хриплый голос Варки:

— Держите дверь, мать вашу!

Мы ворвались внутрь.

В комнате пахло дымом, молоком, травами и пролитым воском. У стола валялась лавка. На полу — разбитая глиняная чашка. В углу стояла Ясна в одной ночной рубашке, босая, белая как снег. Варка Банщица держала за волосы худую старуху, прижимая её лицом к столу.

Старуха царапалась.

Варка ругалась так, что новая вера в малой церкви наверняка вздрогнула.

— Я ей глаза выцарапаю! — орала Варка. — Змея сушёная! К ребёнку с мёртвой водой полезла!

Я бросилась к Ясне.

— Пила?

Девочка смотрела на меня огромными глазами.

— Нет.

— Ясна, смотри на меня. Пила?

Она замотала головой.

— Варка выбила.

Я выдохнула, но только на половину.

— Губы облизывала? Во рту было?

— Немного.

Я сразу взяла чистую ткань, смочила водой, протёрла ей рот, дала сплюнуть. Девочка послушно сделала всё, но дрожала так сильно, что ткань ходила ходуном в моих руках.

— Умница. Ещё раз.

— Она сказала… — Ясна всхлипнула. — Сказала, матушка Добрава зовёт умыться. Что если я не пойду, батюшка умрёт.

Я замерла.

Вот как.

Не ножом.

Не силой.

Знакомым голосом. Материнским именем.

Я обернулась к старухе.

Сивка была маленькая, сухая, с мутными глазами и седыми прядями, выбившимися из-под платка. На вид — старая нянька, которую легко не заметить. Такие женщины в теремах ходят всю жизнь между детьми, печами и сундуками. Их не считают опасными, потому что опасность привыкли искать в мужчинах с мечами.

Но у неё под ногтями была зелёно-серая паста.

На рукаве — пятно от травяного настоя.

А на поясе — маленький кожаный пузырёк.

Я подошла и взяла его через ткань.

Старуха сразу перестала царапаться.

Вот и страх.

— Что в нём? — спросил Добрыня.

Я открыла.

Запах ударил сразу.

Горький корень.

Но не только.

Сонная трава. Медовая сладость. И что-то ещё — резкое, почти миндальное.

— Не пить, — сказала я.

Любомир, стоявший у двери, тихо произнёс:

— Спасибо. Я как раз думал попробовать.

Я посмотрела на Сивку.

— Кто дал?

Она молчала.

Варка дёрнула её за волосы.

— Говори, старая плесень!

— Не бейте, — сказала я.

Варка свирепо уставилась на меня.

— Она ребёнка травить пришла!

— Именно. Если вы ей сейчас сломаете челюсть, говорить она будет хуже.

Варка фыркнула, но удержала старуху крепче.

Добрыня наклонился к Сивке.

— Имя.

Сивка сжала губы.

Я присела перед ней.

— Вы знали Добраву?

Её глаза дрогнули.

— Нянчили Ясну с рождения?

Молчание.

— Тогда вы знали, что она пойдёт на имя матери.

Сивка закрыла глаза.

— Мне сказали… — прошептала она.

— Кто?

— Что так надо. Что если князь умрёт, девочку всё равно убьют. А так… так она уйдёт тихо. К матери.

Ясна всхлипнула.

Я резко сказала:

— Малуша, уведи её за ширму.

Малуша, не знаю когда появившаяся у двери, бросилась к девочке. Ясна вцепилась в неё обеими руками.

Хорошо.

Пусть не слышит.

— Кто сказал? — повторила я.

Сивка открыла глаза. В них не было фанатизма. Не было злобы.

Только страх, проживший в человеке столько лет, что стал его вторым лицом.

— Волчья кровь кончается, — прошептала она. — Земля требует. Так сказали.

— Кто?

— Старший.

— Велемудр?

Она замотала головой слишком быстро.

— Боярин.

— Миронег?

Она заплакала.

Тихо. Без слёз почти. Старчески.

— Его человек.

— Имя.

— Радомир.

В комнате стало очень тихо.

Даже Варка ослабила хватку.

Добрыня медленно выпрямился.

— Радомир Тихий?

Сивка закрыла лицо руками.

— Он сказал, если княжна умрёт во сне, Ратибор освободится от проклятой крови. Земля примет другого. Мальчика. Правильного. Неждана…

— Неждан мёртв, — сказала я.

Старуха застыла.

— Нет.

— Мёртв.

Она медленно подняла на меня глаза.

И в этом взгляде впервые появилась пустота.

Не страх.

Понимание, что её использовали даже хуже, чем она думала.

— Но он же… — прошептала она. — Он должен был…

— Стать новым наследником? — спросил Добрыня.

Сивка молчала.

Ответ был очевиден.

Я почувствовала, как новая часть картины встаёт на место.

Неждан был не просто свидетель.

Он был фигурой. Возможным «правильным» наследником. Но когда стал опасен — его убрали. А Ясну теперь пытались убрать как последнюю живую кровь Добравы.

Миронег.

Радомир. Твердята. Ждан. Велемудр со своими предупреждениями. Каждый — своя рука. Свой страх. Своя правда.

И всё ближе к ребёнку.