спрятался. Что я трус.

— Ты и есть трус, — сказал Добрыня.

Писец побледнел.

— Воевода…

— Но живой трус с печатью полезнее мёртвого храбреца без языка.

Любомир помог Остромиру подняться.

Я положила восковую печать в маленький кусок ткани и спрятала за пояс. Не доказательство для суда. Пока нет. Но первая вещь, которую нельзя было назвать просто слухом.

Знак.

Старый журавль.

Сухая рука.

Огнеслава: «Не жертва. Свидетель».

Мы уже собирались выйти, когда за дверью послышались шаги.

Много.

Не дружинные. Те идут иначе — тяжело, прямо.

Эти шаги были осторожные, собранные.

Добрыня поднял меч.

Любомир втолкнул Остромира обратно за завесу.

Я медленно повернулась к двери.

Снаружи раздался голос Велемудра:

— Пятая жена не должна трогать украденные слова.

Дверь открылась.

Старый волхв стоял на пороге малой церкви, опираясь на посох. За его спиной — двое людей в серых плащах.

Он посмотрел на меня.

Не на Добрыню. Не на меч. Не на пустой сундук.

На меня.

— Земля уже проснулась, чужая душа, — сказал он. — И если ты назовёшь кровь неправильно, она заберёт не тебя.

Пауза.

Его взгляд стал тяжелее.

— Она заберёт ребёнка.

Глава 32 Она заберёт ребёнка

Слова Велемудра упали в пустую церковь, как нож в воду.

Не сразу видно, куда ушёл.

Но круги расходятся.

— Какого ребёнка? — спросила я.

Хотя уже знала.

Велемудр стоял в дверях, опираясь на посох. Серые люди за его спиной не двигались. Добрыня держал меч так, будто ещё одно слово — и старая вера станет короче на голову.

— Ты знаешь, пятая, — сказал волхв.

— Скажите вслух.

Он чуть склонил голову.

— Княжну Ясну.

В груди стало тесно.

Перед глазами сразу возникла девочка с серьёзными глазами, маленькие пальцы на краю чаши, тихий голос: «Вы тоже уйдёте?»

Нет.

Только не она.

— Угрожаете ребёнку? — спросила я.

— Предупреждаю.

— У вас это часто одно и то же.

Велемудр перевёл взгляд на Добрыню.

— Убери меч, воевода. Если бы я хотел крови, ты бы уже стоял по колено в ней.

Добрыня не шевельнулся.

— Попробуй.

— Поздно пробовать. Ночь уже выбрала.

Я шагнула вперёд.

— Ночь ничего не выбирала. Люди отравили чашу. Люди подсыпали дымную соль в огонь. Люди перерезали горло Неждану. Люди увели Климента и украли книги.

— Люди, — согласился Велемудр. — Но люди редко сами придумывают страх. Они берут старый и надевают на него новое лицо.

— Вы знали, что пятая жена не должна умереть.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Теперь и ты знаешь.

— Огнеслава написала: «Не жертва. Свидетель».

При имени Огнеславы что-то изменилось в его лице.

Не боль.

Не раскаяние. Старая усталость.

— Тихая жена читала лучше многих мужчин.

— И поэтому умерла?

— Поэтому стала опасной.

Добрыня сделал шаг.

— Кому?

Велемудр не отвёл глаз от меня.

— Всем.

— Удобный ответ, — сказала я. — Когда виноваты все, никто не идёт под нож.

— Ты хочешь одного имени, пятая. Так проще твоему разуму. Одна рука. Один яд. Один злодей. Но старый дом не рушится от одного гвоздя. Его держит множество гнилых балок.

— Я это уже поняла.

— Нет. Ты всё ещё думаешь, что если назовёшь Сухорукого, земля выдохнет.

Сердце ударило сильнее.

— А разве нет?

— Миронег — сухая ветка. Срежешь её — корень останется.

— Тогда назовите корень.

Велемудр тихо усмехнулся.

— Если бы слова могли спасти, Огнеслава была бы жива.

Я почувствовала, как злость поднимается слишком быстро. Горячая, опасная, почти сладкая.

— Не смейте говорить о ней так, будто вы не стояли рядом, пока её называли безумной.

Его глаза стали темнее.

— Я стоял рядом, когда твой князь приказал ждать.

Добрыня резко повернул голову ко мне.

Значит, он не знал.

Или знал не всё.

Я сжала пальцы.

— Он уже сказал это в горячке.

— Горячка часто честнее совета.

— А вы? Вы были честны?

— Я был верен земле.

— Земля просила убивать женщин?

— Земля просила крови, которую украли у неё давно.

— Кто так решил? Вы?

Велемудр шагнул в церковь.

Серые люди за ним остались у порога. Добрыня напрягся, но не ударил.

— В старом обете сказано: пятая жена назовёт скрытую кровь перед родом, землёй и огнём. Но если она назовёт неверно, кровь уйдёт в будущее. Так было записано. Так было передано.

— Будущее — это Ясна?

— Сейчас — да.

Всё внутри стало холодным.

— Это угроза.

— Это долг.

— Нет. Это способ заставить меня молчать.

— Молчать? — Он покачал головой. — Нет, чужая душа. Тебя как раз хотят заставить говорить. Но не то имя. Не ту кровь. Не в тот час.

Я вспомнила синий огонь. Как Велемудр первым назвал его знаком. Как Святозар ждал обвинения против Волчьего дома. Как Миронег пришёл за «порядком». Как Неждану вложили красную нить.

Да.

Меня хотели заставить говорить.

Назвать Ратибора проклятым.

Назвать Волчью кровь нечистой. Назвать страх правдой.

— Кто хочет? — спросила я.

— Те, кому слабый наследник выгоднее сильного князя.

— Миронег.

— И не только.

— Кто ещё?

Он молчал.

Добрыня рявкнул:

— Говори.

Велемудр посмотрел на него почти с жалостью.

— Ты всю жизнь служишь мечом, Каменный. И всё ещё веришь, что у правды есть горло, к которому можно приставить сталь.

— У некоторых есть.

— У правды — нет.

Я шагнула ближе к волхву.

— Зачем вы пришли?

— Не за печатью.

Я невольно коснулась пояса, где спрятала восковой оттиск журавля.

Он заметил.

Конечно заметил.

— И не за писцом, — продолжил он. — Трусливые люди иногда переживают храбрых именно потому, что прячутся вовремя.

За завесой Остромир тихо всхлипнул.

— Тогда зачем?

Велемудр наклонился ко мне.

От него пахло дымом, морозом и сухими травами.

— Ясну уведут не ножом. Не криком. Не силой. Её уведут туда, куда ребёнок сам пойдёт, если поверит знакомому голосу.

У меня пересохло во рту.

— Кто?

— Ты слушаешь, но всё ещё не слышишь. У каждого убийства в этом доме была одна и та же хитрость: дверь открывал не чужой.

Добрава пила настой «для сил».

Рогнеда вошла в баню.

Лада пошла к саням.

Огнеслава осталась в дальнем тереме, потому что ей велели ждать.

Ясна…

Ясна