опасно живое.

Вспомнила, как Хвоя сказала: «Все княжьи женщины сначала так говорят».

— Нет, — сказала я.

Одно слово.

Слишком короткое.

Слишком честное.

Он открыл глаза.

Между нами повисло что-то, чему сейчас не было места: не после Неждана, не после Луши, не после Лады, не при Яромире, Всеславе и Малуше в комнате.

Но оно всё равно было.

Ратибор чуть слышно произнёс:

— Александра.

Малуша застыла.

Яромира резко повернулась.

Всеслава подняла голову.

Сердце остановилось.

Нет.

Не сейчас.

Я наклонилась к нему быстро, как к больному, который бредит.

— Жар поднимается, — сказала я громко. — Он снова путает слова.

Ратибор смотрел на меня.

И понял.

Понял, что только что почти выдал меня.

В его глазах мелькнуло ясное, болезненное осознание.

— Милена, — сказал он уже громче.

Я выдохнула.

— Да, княже.

— Не уходи.

Яромира смотрела на нас слишком внимательно.

Всеслава — ещё внимательнее.

Малуша — почти не дышала.

Я ответила так, чтобы это звучало как уход за больным.

— Пока вы не сможете сидеть без обморока — не уйду.

Он закрыл глаза.

— Упрямая.

— Живите — спорьте.

Его дыхание выровнялось.

Я только тогда поняла, что рука у меня всё ещё дрожит.

Через некоторое время вернулся Добрыня.

Лицо у него было плохое.

Очень плохое.

— Что? — спросила Яромира.

— Климента в церкви нет.

Я встала.

— Где он?

— Ищут.

— Остромир?

— Тоже нет.

Всеслава медленно сжала ключи.

Добрыня посмотрел на меня.

— А книги смертей пропали.

У меня похолодела спина.

Хвоя сказала: «Там, где ложь умеет читать».

Мы опоздали.

Или кто-то опередил нас ровно настолько, насколько было нужно.

Ратибор открыл глаза.

— Церковь…

Я уже шла к двери.

— Лежать.

— Милена.

Я остановилась.

Он смотрел на меня из-под тяжёлых век. Взгляд был слабый, но приказ в нём держался.

— Не одна.

Добрыня уже стоял у выхода.

— Не одна, — сказал он за меня.

Я сжала пустую ладонь, где ещё минуту назад лежало кольцо Луши.

Теперь кольцо было у Ратибора.

Имя служанки осталось в комнате.

А правда Огнеславы исчезла вместе с церковными книгами.

За окном серел рассвет.

День начинался с новой пропажи.

Глава 31 Пустая церковь

До малой церкви мы дошли, когда рассвет уже серел над стенами.

Стужин-град просыпался не как город, а как раненый зверь. Не шумом, не торговыми голосами, не стуком топоров. Шёпотом. Люди стояли у ворот, у колодца, у дровяных навесов и смотрели вслед так, будто я несла под плащом не кольцо мёртвой служанки, а новую беду.

Впрочем, так оно и было.

Добрыня шёл рядом. Молча. За нами держались Любомир и двое дружинников. Не слишком близко, чтобы не спугнуть церковных людей. Не слишком далеко, чтобы если из-за угла снова вылетела стрела, мне хотя бы было за кого спрятаться.

— Князь велел не одну, — сказал Добрыня, когда я ускорила шаг.

— Я помню.

— По походке не видно.

— У меня походка человека, который хочет успеть до следующего трупа.

Любомир сзади тихо сказал:

— У нас это скоро станет придворным танцем.

Добрыня не обернулся.

— Ещё слово — и будешь танцевать с лопатой у Неждановой могилы.

Любомир сразу замолчал.

Малая церковь стояла у внутренней стены, чуть в стороне от старого капища. Низкая, деревянная, с тёмным крестом над крышей. Обычно оттуда тянуло воском, старым дымом и сухими травами. Сегодня пахло иначе.

Горелым.

Не пожаром. Нет. Скорее бумагой, которую успели задушить прежде, чем она стала пламенем.

Я остановилась у порога.

Дверь была приоткрыта.

Слишком аккуратно.

— Не входить, — сказал Добрыня.

— Я только посмотрю.

— Это у тебя одно и то же.

Он сам первым толкнул дверь плечом.

Внутри было холодно.

Очень холодно.

Лучины погасли. На полу валялся подсвечник. Перед образами расплылся воск, застывший белыми лужицами. Скамья у стены была опрокинута. На аналое — пустое место, где обычно лежала книга записей.

Сундук у дальней стены был открыт.

Крышка висела криво, замок сорван.

— Книги забрали, — сказал Любомир.

— Не все, — ответила я.

Он посмотрел на меня.

— Почему?

Я присела у сундука.

На дне осталась бумажная пыль. Обрывок кожаной завязки. Сухой комок воска. И несколько страниц, вырванных слишком поспешно: края неровные, волокна подняты.

— Кто-то искал не всю правду, — сказала я. — Только нужную.

Добрыня оглядел церковь.

— Климент?

Никто не ответил.

Тишина здесь была не святой.

Испуганной.

Я подошла к столу писца. Чернила разлились по доске и стекали тонкой чёрной дорожкой на пол. Рядом лежало перо, сломанное пополам. На полу — следы.

Много следов.

Одни тяжёлые, мужские. Другие легче. Третьи смазанные, будто человека тащили или он упирался.

— Здесь боролись, — сказала я.

Добрыня присел, коснулся пальцами пола.

— Крови мало.

— Значит, хотели не убить. Увести.

— Или убили в другом месте.

Я посмотрела на него.

— Спасибо за утешение.

— Не обучен.

У стола была перевёрнута маленькая скамья. На её краю — свежая царапина. Ниже, возле ножки, темнело пятно.

Я коснулась его тканью.

Кровь.

Немного.

— Кто-то ударился головой или рукой. Не смертельно.

— Климент?

— Или Остромир.

Имя писца прозвучало в пустой церкви странно. Словно он сейчас должен был появиться из тени, нервно пряча испачканные чернилами пальцы.

Но его не было.

Я посмотрела на пол внимательнее. Возле стены отпечатки обрывались. Не исчезали — уходили к старой завесе за образами.

— Там что?

Добрыня отодвинул завесу мечом.

За ней оказалась низкая дверца.

— Кладовая?

— Или ход для тех, кто не любит главные двери, — сказал Любомир.

Добрыня толкнул дверцу.

Она не открылась.

— Заперто изнутри.

Мы переглянулись.

— Остромир? — позвала я.

Тишина.

— Отец Климент?

Ничего.

Добрыня уже занёс плечо, чтобы выбить дверь, но я подняла руку.

— Подождите.

Я наклонилась к щели.

Изнутри пахнуло сыростью, воском и страхом.

Страх тоже имеет запах. Особенно если человек сидит в тесноте и боится дышать.

— Остромир, — сказала я тише. — Если ты там, это Милена. Живая. Пока.

За дверью что-то тихо скрипнуло.

Любомир поднял брови.

— Очень обнадёживающе зовёте людей.

— Зато честно.

Изнутри послышался еле заметный шёпот:

— Они ушли?

Я закрыла глаза на миг.

Жив.

— Ушли. Открывай.

— Нет.

Добрыня тяжело выдохнул.

— Писец, откроешь сам — будешь