— Марта. Последнее. Его можно как-то убить?

Женщина смотрела на него.

— Не знаю, — сказала. — Я об этом не думала, я об этом запретила себе думать. — Она помолчала. — Одно скажу. Он не человек, и по-человечески его не возьмешь. А по нашему делу он — долг. Огромный, старый и невзысканный. Он с семнадцатого года не платит.

— С какого?

— С той ночи, когда его сделали, — сказала Марта. — Он у нее взял и не заплатил ни копейки, только чужим отдает. Вот и думай, ты ж коллектор.

Она закрыла за ним дверь.

Стемнело быстро, и дорогу Марек угадывал больше памятью ног, чем глазами. Первый шел медленно, останавливался чаще, чем на пути туда.

На пятом километре он спросил:

— Ну?

— Она сказала, что ты через год-два будешь как Игнат, — ответил Марек. Врать старику он не стал.

Первый хмыкнул в темноте.

— Умная баба.

— Она сказала, что ты раньше от голода помрешь, чем начнешь людей есть.

— И это верно. — Старик остановился, отдышался. — А про девчонку что?

— Что она уже стоит там, куда мы идем.

Первый долго молчал.

— Тогда береги ее, — сказал он. — Больше ничего не остается.

Они пошли дальше.

А через полкилометра, на подъеме, там где дорога выходила из ельника в поле, первый вдруг остановился и сел.

Не упал — сел. Аккуратно опустился на обочину, в мокрую траву, и остался сидеть, свесив голову.

— Ты чего? — Марек присел рядом. — Первый. Ты чего?

— Дай минуту, — сказал старик. Голос был чужой. — Дай минуту, я сейчас.

Марек взял его за руку. Пульс шел частый и мелкий, как у птицы, и Марек, посмотрев на нить, увидел, что она стала тоньше, чем была утром.

За сегодняшний день, за эти двадцать четыре километра туда и обратно, старик отдал больше, чем за прошлый месяц.

— Я тебя понесу, — сказал Марек.

— Понесешь, — согласился первый неожиданно легко. — Только не сейчас. Дай посидеть. Тут хорошо.

Марек сел рядом на обочину.

Было темно и тихо. Пахло прелой землей и водой. Где-то далеко, в Каменке, лаяла собака, и звук приходил чистый, как по воде.

— Марек, — сказал первый.

— Ну?

— Я двенадцать лет боялся, что она мне откроет и объяснит.

— Открыла.

— Ага. — Старик посидел. — А я, знаешь, ничего не почувствовал. Я думал, испугаюсь, а мне все равно. Видно, поздно уже.

Он помолчал.

— Вот девчонку жалко, — сказал. — Она мне на прошлой неделе носки связала. Кривые, одна короче другой. Я их и не носил, у меня нога не влезла. Соврал ей, что ношу.

Марек молчал.

— Ладно, — сказал первый и начал подниматься. — Пойдем. А то мы тут до утра просидим.

Глава двадцать первая. Кузнечная, девять лет спустя

Домой они добрались на третьи сутки, потому что автобус из Каменки уходил раз в день и они его в тот вечер не догнали. Ночевали на вокзальной лавке, и там первый спал сидя, свесив голову, и Марек всю ночь трогал ему руку, проверяя, теплая ли.

В доме старика уложили, и он не встал ни на другой день, ни на третий.

Лежал на лавке у печки, смотрел в потолок и ел через силу, по три ложки. к Лиза варила ему бульон, а он говорил спасибо и не доедал.

Аленка сидела рядом на полу и рассказывала ему все, что в голову придет: как Витек чуть не отрубил себе палец, как соседский кот приходил к сараю. Старик слушал и иногда усмехался.

На четвертый день он позвал Марека.

— Сядь, — сказал. — И слушай, не перебивай. У меня дыхания на один разговор.

Марек сел на табурет.

— Мне недели две, — сказал первый. — Может, три. Я себя чувствую, не спорь.

— Первый…

— Не перебивай. — Старик перевел дух. — Я это не к жалости говорю. Я к делу. Мне надо, чтоб ты меня отвез на Кузнечную.

Марек не сразу понял.

— Зачем?

— Двенадцать человек, — сказал первый. — Я их девять лет искал. А теперь у меня есть девочка, которая видит дырки.

В доме стало тихо. Лиза перестала стучать ножом на кухне.

— Ты не сможешь, — сказал Марек. — Ты еле дышишь. Ты помнишь, что было, когда я Витька вытаскивал? Я триста человек отдал, и меня после этого два дня наизнанку выворачивало. А у тебя что осталось?

— У меня осталось ровно на одного, — сказал первый спокойно.

— На одного.

— На одного. — Старик повернул голову. — Двенадцать я не подниму, тут и говорить нечего. Я подниму одного и на этом кончусь. Так вот я хочу кончиться так, а не тут, на лавке, под бульоном.

Марек долго молчал.

— Я тебя не повезу, — сказал он.

— Повезешь.

— Нет.

— Марек. — Первый прикрыл глаза. — Ты меня послушай внимательно, потому что я тебе сейчас скажу главное, а второй раз мне это выговаривать будет трудно.

Он полежал, собираясь.

— Когда я заплачу за человека, — сказал, — на мне повиснет долг, который я не закрою. Мне нечем. Я буду ходячий открытый счет, свежий, на видящем. Ты понимаешь, что это значит?

Марек понял. И у него похолодели руки.

— Он придет, — сказал он.

— Он придет, — согласился первый. — Причем сразу, в тот же час, потому что такого он в жизни не пробовал. Мы с тобой для него лакомство, а видящий с открытым долгом — это уже не лакомство, это праздник.

— И ты хочешь его выманить.

— Я хочу, чтоб ты его увидел, — сказал первый. — Не голос из коридора. Его. Как он работает, как жрет, чем берет. Тебе с ним воевать, а ты его в глаза не видел ни разу. Так вот я тебе его покажу.

Марек сидел, сжав кулаки на коленях.

— А ты?

— А я, может, его с собой утащу, — сказал старик и усмехнулся. — Я нить умею держать. Я двенадцать пуль остановил тогда, помнишь? Может, и его подержу.

— Не подержишь.

— Может, и нет, — легко согласился первый. — Тогда просто поглядишь. Тоже польза.

Ехали на другой день, вечером.

Витек остался с Лизой — Марек велел ему сидеть дома и не выходить, и парень не спорил, только смотрел испуганно.

А Аленку взяли, потому что без нее все было бессмысленно.

— Она в машине будет сидеть, — сказал Марек первому. — Покажет, где, и в машину.

— Как скажешь.

Кузнечная лежала за товарной станцией: улица, которая улицей была раньше, а теперь — полтора километра складов, битого бетона и заборов с проломами. Фонарей тут не водилось. Пахло креозотом от шпал.

Машину поставили у въезда. Марек вывел старика, тот встал, держась за дверь, и постоял, привыкая.

— Здесь? — спросил