— Что он сказал? — спросила.

— Сказал, что взял ее, потому что она была должна и не платила. Сказал, что мы с ним одно дело делаем, только он честнее. — Марек помолчал. — И сказал, что смотрит за мной семнадцать лет.

Марта закрыла глаза.

Она сидела так секунд десять, и Марек видел, как у нее под платком на виске бьется жилка.

— Игнат, — сказала она.

В избе стало тихо. Козы за стеной топотали и блеяли.

— Что? — сказал Марек.

— Игнат его звать, — сказала Марта, не открывая глаз. — Игнат Лютый. Лютый — это кличка, с юности прилипла, он до всего этого шпаной был.

Марек сидел не дыша.

— Вы его знаете.

— Знаю. — Женщина открыла глаза, и вот теперь в них не было никакого спокойствия. — И больше я тебе про него ничего не скажу.

— Почему?

— Потому что не скажу.

— Марта Ивановна…

— Просто Марта. — Она встала, отошла к печке, встала к нему спиной. — Ты не понимаешь, парень. Про него нельзя говорить. Он и так тебя нашел, ты сам сказал, он с тобой в коридоре беседовал. А про меня он не знает. Двенадцать лет не знает. И я не буду сидеть тут и вслух его перебирать, потому что кто его разберет, как оно работает. Может, назовешь три раза, он и вспомнит.

Марек молчал.

— Вы его боитесь, — сказал он наконец.

— Боюсь. — Марта сказала это без стыда. — Я в этом деле тридцать лет, я двоих таких, как мы, схоронила, я всякое видела. И боюсь я только его.

— Он приходил сюда?

Женщина долго стояла у печки.

— Двенадцать лет назад, — сказала она. — Он тогда еще шел по области. От дальних краев к городу, помаленьку, как ты по карте своей видел. И дошел до наших мест.

Она повернулась.

— В Каменке в тот год умерло девять человек, — сказала. — За осень. Все старики, все одинокие, и все сохли по неделе. Врачи писали — сердце. А я смотрела на них и видела, что из них выкушено. Я тогда еще ходила, я по деревням ходила, я людям помогала как умела, я ж тогда работала, как ты сейчас.

— И что?

— И то, что он меня заметил, — сказала Марта. — Мы ведь друг друга чуем. Ты вон Тихого своего чуял, а он тебя. Так и мы. Я его почуяла в первый же раз, а он меня. И он ко мне пришел.

Она села обратно за стол.

— Стоял вот тут, — сказала, показав на дверь. — На пороге. Ночью. Я его не звала, дверь была заперта, а он вошел, и я даже не слышала, как. Стоял и разговаривал со мной, и голос у него был обыкновенный. Ласковый даже. Вежливый такой мужик, спокойный.

— Что он говорил?

— А то же, что тебе. — Марта усмехнулась криво. — Что мы одно дело делаем. Что нас мало и надо держаться вместе. Что он мне поможет и я ему помогу.

— И вы?

— А я сидела на этом самом табурете и понимала, что если он сейчас захочет, то я даже не крикну, — сказала Марта. — Я, тридцать лет видящая, сидела перед ним как курица перед хорьком. Он у меня в доме стоял три часа. Всю ночь почти. И я всю ночь чувствовала, как он на мою нить смотрит. Как на нее смотрят и облизываются.

Марек молчал.

— Почему он вас не взял? — спросил.

— Потому что не был голодный, — сказала Марта. — У него полдеревни стариков было, свежих, готовых. Зачем ему драться со мной, когда рядом бесплатное лежит. Он сказал: подумай, я через месяц зайду.

Она замолчала.

— И вы попросили, — сказал Марек.

Марта посмотрела на него.

— Догадливый, — сказала. — Да. Попросила. Я тридцать лет живу с этим даром и попросила у Силы один раз в жизни. Ровно один. Вот тогда.

— Что попросили?

— Чтоб он меня забыл, — сказала Марта. — Не убил, не ушел, не помер. Забыл. Чтоб он вышел за калитку и не помнил, что тут вообще кто-то живет.

В избе было слышно только, как в печке оседают угли.

— И она сделала, — сказала Марта. — Он пришел через месяц. Постоял у калитки, поглядел на дом. Я в окно смотрела и видела, как он стоит. И он ушел. Развернулся и ушел, как будто адрес перепутал. И больше не приходил.

— А цена? — тихо спросил Марек.

Марта помолчала.

Потом встала, взяла со стола пустой чугунок и пошла к двери, и Марек подумал, что она сейчас его выгонит.

Но она открыла дверь, вышла на крыльцо и сказала:

— Иди сюда. Покажу.

Марек вышел за ней.

Двор был как двор. Дровяник, сарай, колодец. За калиткой стоял первый, привалившись к столбу, и на них смотрел.

— Видишь калитку? — сказала Марта.

— Вижу.

— А теперь смотри.

Она пошла к калитке. Шла обычным шагом. Дошла, положила руку на щеколду.

И остановилась.

Марек стоял в четырех шагах и видел, как у нее задрожали плечи. Женщина стояла, держась за щеколду, и не двигалась, и Марек слышал, как она дышит — тяжело, глубоко.

Она стояла так секунд двадцать. Потом отпустила щеколду, повернулась и пошла обратно.

Лицо у нее было серое.

— Вот цена, — сказала она, проходя мимо. — Заходи в дом, холодно.

В доме она села, налила себе воды из ковша и выпила всю.

— Чтоб он меня не нашел, — сказала, — надо было, чтоб меня и не было нигде. Она так и сделала. Я не могу выйти со своей земли. Двенадцать лет.

— Совсем? — спросил Марек.

— За калитку — нет. Ни на шаг. — Марта поставила кружку. — Я пробовала. Первые года три пробовала каждый месяц, я ж баба здоровая была, злая. Так вот я тебе скажу: не выйдет. Тело не идет. Как будто ты сам себе командуешь, а оно не слушается. И чем сильней давишь, тем хуже, я один раз до крови из носа додавилась и трое суток потом лежала.

Она посмотрела на свои руки.

— Двенадцать лет, — сказала. — Я в магазине не была двенадцать лет. Мне продукты Нюрка носит, из третьего дома, я ей за это козье молоко. В бане не была, у меня тут корыто. Мать похоронили в Каменке, восемь километров отсюда, я на похороны не пошла. Не смогла пойти, понимаешь? Стояла у этой калитки полдня, как дура, и не смогла.

Марек молчал. Ему нечего было сказать.

— Так что я не героиня, парень, — сказала Марта. — И не мудрая старуха из книжки. Я баба, которая двенадцать лет сидит в клетке, потому что боится одного человека. И знаешь,