На улице был уже полдень — солнце стояло почти над лесом, тени короткие. Я постоял у входа в землянку секунду, потом пошёл в сторону столовой. Есть я не хотел, но Прокопенко учил меня в августе: «Командир, ты ешь, не думай. Голова потом скажет спасибо, не сейчас.» Я слушался Прокопенко. Я ел.

Дуся под навесом разлила мне кашу — не глядя на меня, как всегда. Поставила миску. Я сел и стал есть. Вокруг сидели ещё человек шесть — из третьей эскадрильи, которые сегодня не летали. Они говорили о чём-то своём, тихо, между собой. Никто меня не трогал.

Я доел и пошёл к семёрке. Не для дела — просто посмотреть. Прокопенко был там, под капотом. Заметил мой шаг, не поворачиваясь:

— Семёрка цела, командир. Машина Беляева у меня в работе. К утру в строю.

— К утру не нужно. Когда сможешь.

— К утру, — сказал он, и больше ничего.

Я пошёл к землянке.

Гармонь Жорка достал в восемь.

Я сидел на своей койке, в полусумерках землянки, и не делал ничего. Захаров писал в углу — выписывал что-то из лётной книжки в свой блокнот; писал медленно, по строчке. Морозов лежал лицом в потолок. Тихонов чистил сапог — у него один сапог разносился в подъёме, и он каждый вечер втирал в кожу что-то жёлтое, какой-то вазелин с табачной крошкой, рецепт его деда из Серпухова.

Жорка достал гармонь не из чехла — гармонь у него теперь стояла рядом с койкой, без чехла, со вчерашнего вечера. Вчера он первый раз с двадцать третьего вернулся к ней — играл «По долинам и по взгорьям» тихо, медленно, как колыбельную, после пяти дней молчания. Сегодня просто тронул — взял на колени. Поправил ремень на плече. Раздвинул мехи короткой пробой.

Звук вышел кривой, сипящий.

Жорка сжал мехи обратно, прижал ухом к деке. Послушал, как воздух идёт через клапан. Подкрутил какой-то винт у нижнего края, я не видел какой. Ещё раз тронул. Звук пошёл чище.

Сыграл одну ноту. Долгую, без вибрации, на нижнем регистре. Подержал.

Потом взял два аккорда, сверху и снизу, очень тихо. Между ними пауза в две секунды.

Потом снова одну ноту. Ту же.

Никто не поднял головы. Захаров продолжал писать. Морозов лежал. Тихонов втирал свой вазелин. Я смотрел в стену напротив — на доску, на которой был выбит сучок.

Жорка играл медленно. Не мелодию — отдельные ноты с длинными паузами. Вчера он начал с целой песни — пусть тихой, но цельной. Сегодня — только нот, без линии. После ранения комэски довести фразу, видимо, было ещё нельзя. Но и не играть тоже было нельзя: вчера начал, остановишься сегодня — пять дней молчания вернутся обратно.

Никто не сказал «играй». Никто не сказал «не надо». Никто вообще ничего не сказал. Захаров писал. Морозов лежал. Тихонов втирал. Я смотрел на сучок.

Жорка играл.

Где-то на тринадцатой или четырнадцатой ноте мне показалось, что я узнаю мелодию — не песню, а её отдельный кусок, начало какой-то фразы, которую играли в другом темпе. Я не вспомнил, какой именно. Соколов, может быть, вспомнил бы — Соколов рос в Подлесном, у них в селе была гармонь у соседа. Но в моей соколовской памяти этот кусок пока не отзывался.

Жорка остановился на пятнадцатой ноте. Положил гармонь на колено, придерживая. Сидел так минуту, не играя. Потом отложил её рядом, на одеяло.

Он не закрыл чехол.

Прокопенко вошёл без стука, как всегда. Прислонился плечом к косяку, не заходя дальше порога. Самокрутка у него в правой, фонарь в левой, маленький. Глянул на нас — не задерживая взгляд ни на ком. Сказал, как будто продолжая прерванный разговор:

— Командир, машина Беляева — две дырки заклеил, мотор перебрал. К утру — як новая. Семёрка тоже як новая. Восьмёрка Захарова — две заклеил. Завтра летаете без потерь.

— Спасибо, Григорий Тарасович.

Он мотнул подбородком в сторону Захарова — тот всё ещё писал, не подняв головы.

— Молодой сегодня сделал, что нужно было сделать.

— Сделал.

— Я ему не говорю. Скажешь сам, когда подойдёт время.

— Понял.

Прокопенко повернулся, пошёл от двери. Я слышал его шаг, потом второй шаг, потом тишина — он остановился. Через секунду снова пошёл.

Я лёг и услышал, как Жорка остановился на середине фразы. Гармонь стояла рядом с его койкой. Без чехла. Завтра он, может быть, играл бы дольше. Послезавтра, может быть, доиграл бы фразу до конца. Это была не та гармонь, что играла «По долинам» в августе сорок первого, и не та, что доиграет в победном году. Это была сегодняшняя — на пятнадцати нотах.

Но это было завтра.

Сегодня была только эта одна нота, два аккорда, и снова нота. И ровный шаг Прокопенко, уходящий по тропинке к стоянкам — туда, где у него на ночь оставалась семёрка и машина Беляева, обе в работе, обе к утру.

Где-то на западе ровно гудела артиллерия. Сегодня — далёкая. Это была ещё не та артподготовка, о которой Морозов спрашивал двадцать восьмого. Это было фоновое, обычное, то, что шло уже две недели и должно было идти ещё, пока не начнётся главное. От нашей полосы до неё было километров сорок, может, больше; в землянке — еле слышно, на пределе. Только если перестать дышать.

Я закрыл глаза.

Глава 16

Тридцатого августа я провёл инструктаж сам.

В палатке штаба эскадрильи на ящике под картой — карандаш, полевой планшет, журнал боевой работы. Я открыл журнал на чистой странице, написал сверху карандашом «30.08.41». Вошли по очереди: Захаров, Морозов, Гладков, Анохин, Тихонов, Филиппов. Без Беляева в первый раз с того дня, как я пришёл в полк. Кравцов был в санбате с одиннадцатого августа, не возвращался. У двери — Бурцев, прислонился плечом к косяку, не зашёл дальше порога. Не вмешивался. Стоял.

— Сегодня по плану двадцать четвёртой армии. — Я не стал поднимать карты, говорил коротко. — Соколов с Захаровым первая пара. Гладков с Анохиным вторая. Морозов с Тихоновым третья. Цель — артиллерийская позиция в шести километрах западнее Ушакова. Подход с северо-востока, заход тридцать. Один проход. Сразу домой.

— Прикрытие? — спросил Гладков.

— Двадцать первого сегодня нет. Своих не дают. Идём без.

— Понял.

— У кого вопросы по матчасти?

— Семёрка как? — Это Прокопенко, я не видел, что он тоже зашёл