ничего не происходило. Стальная коробка весом в сорок семь тонн продолжала двигаться, разворачивала башню и била в ответ и снаряд КВ прошивал «тройку» насквозь.

Немцы отошли. Не сразу — сначала пытались маневрировать, обходить, бить в борта. Бортовая броня КВ — семьдесят пять миллиметров. Тоже не брали. Один немецкий командир, видимо, из отчаянных, подвёл свою «тройку» на сто метров и стрелял в упор, в лоб — пять выстрелов подряд. Пять вмятин на броне. КВ развернул башню и снял его одним снарядом.

За двадцать минут КВ сожгли одиннадцать немецких танков и рассеяли сапёров у рва. Переправа не состоялась. Немцы откатились на километр и встали не понимая, что произошло, не зная, как бороться с тем, что не пробивается от слова «вообще».

Потом подтянули зенитки. 88-миллиметровые «ахт-ахт» — длинноствольные, на крестообразных лафетах, которые выкатили на прямую наводку. Зенитка против танка — нелепость, абсурд, но восемьдесят восемь миллиметров — это восемьдесят восемь миллиметров, и на дистанции в километр они пробивали КВ в лоб. Серов доложил: «Зенитки! Отходим!» — и КВ отошли, огрызаясь, прикрывая друг друга. Один получил попадание в ходовую — гусеницу разорвало, — но экипаж сумел эвакуироваться, и танк остался стоять посреди поля, подбитый, но не сгоревший, с вмятинами от десятков снарядов, которые так и не пробили броню.

Все пять вернулись. Четыре — своим ходом, один — на буксире, без гусеницы. То что случилось с его ходовой в ходе такой варварской доставки не описать даже при помощи великого и могучего, но по крайней мере он не достанется врагу и если не получится вернуть подвижность станет стационарной позицией.

Ни одного убитого. Ни одного раненого. Одиннадцать немецких танков горели на поле. Переправа сорвана. Час выигран а за ним ещё два, потому что немцы после встречи с КВ не решились атаковать до полудня, пока не подтянули зенитки на все участки.

Тимошенко слушал доклад и думал: вот оно. Вот для чего Сталин давил на заводы, требовал КВ, требовал больше, быстрее. Пять танков и одиннадцать немецких. Без потерь. Это не война это арифметика, в которой впервые за девять дней цифры на нашей стороне.

Он встал. Повернулся к Климовских.

— Я еду на передовой КП.

— Семён Константинович, нельзя…

— Мне нужно видеть своими глазами.

Климовских хотел возразить — видно было по тому, как сжались его губы и как побелели костяшки пальцев на папке, — но не возразил. Кивнул.

Передовой КП — подвал школы в посёлке Ратомка, двенадцать километров от города. Здесь было громче. Грохот артиллерии — не далёкий рокот, а близкий, ощутимый, от которого дрожали стёкла и осыпались стены. На горизонте — дым, густой, чёрный, в нескольких местах.

Командир дивизии, полковник Звягинцев, встретил его у входа. Немолодой, за пятьдесят, с перевязанной головой.

— Товарищ нарком, немцы остановлены на рубеже противотанкового рва. КВ отбросили их на километр. Зенитки подтянули, но пока не атакуют. Авиация наша работает, два вылета за утро, бомбили колонны на шоссе.

— Потери?

— У нас — четыреста двенадцать убитых, около тысячи раненых за утро. Пехота, артиллерия. Танки — один КВ подбит, ходовая, экипаж жив. Остальные четыре в строю.

Тимошенко кивнул. Он поднялся на чердак школы — Звягинцев возражал, но Тимошенко не слушал. Он простоял на чердаке двадцать минут. Видел, как немецкие танки подошли к противотанковому рву и снова остановились. Видел, как артиллерия ударила по ним, разрывы, дым, один танк дёрнулся и замер, башня перекосилась. Видел, как немецкая пехота залегла и поползла назад, медленно, неохотно, огрызаясь огнём. Первый штурм выдыхался.

Спустился. Пожал руку Звягинцеву.

— Полковник. Вы и ваши люди сегодня спасли Минск. Может быть, на день, может, на три. Но спасли. Я этого не забуду.

Звягинцев посмотрел на него — глаза красные, бинт на голове съехал, подбородок в копоти. Ничего не ответил. Кивнул. Развернулся и пошёл обратно — к телефону, к карте, к войне, которая не остановилась на двадцать минут, пока нарком стоял на чердаке и смотрел.

Глава 45

Одиннадцатый день

Немцы начали в пять утра. Не по передовой, а сразу по городу. Тяжёлые гаубицы, калибр двести десять, с дистанции двадцать километров. Били по площадям не прицельно, не по конкретным зданиям, а просто в город, в гущу улиц, и снаряды ложились где попало: на перекрёсток, на сквер, на крышу школы, в которой уже никто не учился, на трамвайную остановку, на которой уже никто не стоял. Минск вздрагивал от каждого удара, и пыль поднималась столбами, и стёкла вылетали все, разом, целыми кварталами, и звон битого стекла был таким густым, что казалось, город звенит, как колокол, по которому бьют кувалдой.

Тимошенко стоял у входа в подвал и смотрел. Не мог заставить себя спуститься, стоял и смотрел, как снаряды рвутся на улице Советской, на той самой, по которой он ехал вчера на передовой КП. Один снаряд попал в фонтан на площади — фонтан разлетелся, вода хлынула на мостовую, смешалась с кирпичной крошкой, и получилась красноватая жижа, похожая на разбавленную кровь.

— Товарищ нарком, в укрытие! — кричал кто-то за спиной. Ординарец, связист, кто-то из штабных.

Не слышал. Стоял. Смотрел. Потом спустился. Не потому что испугался, просто нужно было работать.

Клещи. Два клина, с севера и юга, сходящиеся к городу. Если сомкнутся котёл неизбежен. Двести тысяч человек — нет, уже меньше, эвакуация идёт, но всё равно армия окажется в мешке. Этого допустить нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

Климовских появился с новой картой. Развернул молча, без доклада. Тимошенко смотрел. Синие стрелки подползли ещё на десять километров с севера. Вторая линия обороны — вот она, тонкая красная дуга. Между ней и синими стрелками пять километров. Пять километров, за которыми начнётся штурм окраин.

— Резервы подошли?

— Четыре полка. Десять тысяч штыков. Развернулись на второй линии, занимают позиции.

— Танки?

— Двенадцать КВ и тридцать Т-34 из подходящей дивизии, передовой эшелон. Остальные будут через сутки.

Тридцать Т-34. Это было другое дело. Вместе с КВ старыми и новыми набиралось сорок шесть машин. Всё ещё мало, всё ещё один к шести, но Т-34 — не Т-26. Тридцатьчетвёрка пробивает «тройку» с километра, а «тройка» тридцатьчетвёрку только в борт, только с пятисот метров, только если повезёт. Немцы это уже знали — Тимошенко читал перехваченную радиограмму, в которой немецкий офицер писал: «Русские применяют новый тип танка, против которого наши 37-мм и 50-мм орудия бессильны. Требуется срочная доставка 88-мм зенитных орудий во все танковые подразделения». Требуется. Доставка.