базе. Когда мама увидит его, тут же пойдет на попятную. Не позволит, чтобы ее внучку растил какой-то грязный плебей.

Сержант Батти не понимал, как после всего случившегося Дженис может улыбаться. Вздохнув, андроид подошел к кровати и взял в руку ледяные пальцы девушки. Пальцы чуть дрогнули, но Дженис не отняла руки.

— Мне очень жаль.

Больная долго и пристально смотрела на него, а потом ответила:

— Верю. Тебе верю. Какая же я была дура… Думала, что люди чем-то лучше вас.

— Люди лучше нас, — сухо улыбнулся сержант.

— Неправда. Это ты вынес меня на руках оттуда.

— Из-за меня ты попала туда. Из-за меня и из-за такого, как я.

Прикрыв глаза, Дженис глухо сказала:

— Он не так плох, как ты думаешь. В машине… когда мы начали падать, у меня порвался ремень. Я бы ударилась головой о стекло, но он выставил руку…

Отвернувшись к стене, она продолжила:

— Я почти сразу поняла, что это не ты. Он не так дышал. Он боялся.

— Это вряд ли.

— Боялся, я знаю. Кажется, боялся даже меня. Я где-то читала…

Тут девушка подняла веки и смерила Батти еще одним долгим взглядом. Андроид с горечью подумал, что совершенно бессилен. Он легко мог сломать это тонкое запястье или шею, но понятия не имел, как вернуть краску на запавшие щеки Дженис.

— …или смотрела, — громче проговорила девушка, — в старом фильме. «Солдат». Да, «Солдат». Страх и дисциплина, да? Это то, что вами движет. Нарушив дисциплину, он сошел с ума. Ему надо кому-то подчиняться. Но ты не такой.

Сержант покачал головой.

— Такой же. У меня был приказ — уничтожить Си-двадцать пять. Я должен был сразу начать преследование…

— Но вместо этого поднял меня и понес наверх. Видишь? — торжествующе улыбнулась Дженис. — Ты не такой.

Она ободряюще пожала руку Батти, и тот чуть не рассмеялся: эта пичужка, побывавшая ночью на грани гибели, еще и утешала его.

— Мне нужно идти, — мягко сказал он, высвобождая ладонь. — Маршал Мэттьюс не справится в одиночку.

— С ним вся полиция округа. К тому же маршал Мэттьюс производит впечатление человека, способного позаботиться о себе.

Андроид нахмурился. Дженис оперлась о локоть и приподнялась, чтобы заглянуть ему в лицо.

— Что? Тебя что-то тревожит?

— Это неважно.

Девушка покачала головой.

— Помнишь, ты сказал мне, что я могу говорить тебе все? Это работает в обе стороны.

Батти присел на край кровати, стараясь не причинить Дженис боль неловким движением.

— Маршал Мэттьюс сумасшедший.

— Почему ты так решил?

— Он помчался за Мар… Си-двадцать пять. Остальные поехали к мосту Квинстон, подняли тревогу на американской стороне. А он пошел через реку. По завалу из обледеневших бревен. В темноте. Он мог погибнуть.

Дженис пожала плечами и тихо охнула — кажется, потревожила шов.

— Он цепкий. Не хочет выпускать добычу, как злой и упрямый пес.

Сержант медленно покачал головой.

— Дело не в этом. Он не упал — вот в чем дело. Обычный человек на это не способен.

— Но Мартин там перешел.

— Си-двадцать пять, — с оттенком раздражения перебил ее Батти. — Он не человек. И потом, маршал говорил странные вещи. Что-то о чудовищах. О белых медведях. В этом нет логики.

— Может, ты просто ее не видишь? — улыбнулась Дженис.

Андроид не нашелся с ответом. Он уже собирался встать и выйти из палаты, но слабая, влажная от пота ладонь вновь сжала его пальцы.

— Посиди еще чуть-чуть. Ты теплый. С тобой мне тепло…

Когда Дженис уснула, сержант все-таки поднялся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

* * *

…Он забыл, как все теряется, когда приходят Голоса. Как исчезает все человеческое, все, что привязывает к живому, теплому, случайному миру. Он больше не был тем, кто любит зимними утрами сидеть в кофейне, потягивать черный кофе, чувствуя, как скользит по щеке солнечный луч, пробившийся сквозь заиндевевшее стекло, и поглядывая на экран тиви. Он забыл даже, что ценит эти минуты из-за нечастых детских воспоминаний — так сидел за кухонным столом приемный отец, сначала в Техасе, потом, после пожара, в Небраске, сидел, проглядывая бумажную тогда еще газету со свежими новостями и неторопливо потягивая кофе перед работой.

Он забыл, что любит ковбойские сапоги, их запах, особую упругость натуральной кожи под пальцами, забыл, как легко различает все сорта кожи: телячьей, яловой, бычьей, лосиной и оленьей, способы выделки и мельчайшие оттенки цвета. Забыл, что предпочитает рыжевато-коричневый, в масть каурой кобылке Нэнси из сгоревшей конюшни. Забыл, что ему нравятся длинноногие брюнетки — особенно полукровки, мулаточки или метиски, хоть это и странно для реднека, и что по пышногрудым блондинкам его взгляд скользит равнодушно и немного презрительно. Забыл вкус бурбона и цвет рассветного неба над Сьерра-Невадой. Он рассыпа́лся, терялся, поддаваясь гремящей в голове разноголосице, и не рассыпаться окончательно ему помогало лишь одно. Цель. Она маяком горела перед глазами и под веками, когда он закрывал глаза. Песье упрямство и песья цепкая хватка. Инстинкт, настолько глубинный, поднимавшийся из такой первобытной тьмы, что даже Голоса перед ним оказались бессильны. Он Охотник. Всегда был Охотником. Он не упустит добычу.

* * *

Беглец изобразил ухмылку заледеневшими губами. Вьюга хлестнула его по лицу и тут же, как будто осознав свою ошибку, отступила, подобострастно взвыв и превратившись в целующую армейские ботинки поземку.

Беглец легко избавился от погони, сначала нырнув под лед у американского берега и обманув тепловизоры, а потом перебравшись обратно на канадскую сторону. Человечки с винтовками, человечки с собаками, человечки с рациями, на вертолетах и джипах искали его совсем не там. Брат остался с раненой девушкой. И только одно беспокоило беглеца. Одно существо, которое не было ни человечком, ни братом. Существо с упрямством машины переползло за ним на американский берег. Даже из-подо льда, выгнувшегося над корнями старой ольхи туннельной аркой, беглец услышал, как оно оступилось у самого конца завала и ухнуло в стремительную ледяную воду. Человечка это добило бы, но существо сумело выбраться. Поблуждав немного в путанице вьюжного леса на той стороне реки, оно снова взяло след и сейчас шло за беглецом.

Он облизнулся, ощутив на губах вкус колкого, с ледяным крошевом снега. Вьюга путала его планы, однако к рассвету должна была успокоиться. А рассвет близко. Человечкам не дано было этого ощутить, но беглец