вечер они шумели: звонкий голос женщины терзал слух, и целая толпа детей топала, как стадо бродячих мулов. Еще и двигали что-то до полуночи, будь они прокляты! Еще одни бесполезные неудачники будут жить своей пустой беспечной жизнью. Ему от их неверия сил не прибавится и легче не станет.

Хлопнула дверь, топот ног на лестнице разнесся по всему дому, а потом сверху крикнул тот самый звонкий голос:

– Хорхе, сынок, не задерживайся после школы, сразу домой – делать уроки. Обед будет на столе. Я вернусь поздно.

– Хорошо, мам, – пискляво ответили под окном. Топот пронесся по двору и затих. Мальчишка убежал.

Дон Ренато успел заметить только тень от быстро мелькнувшего силуэта, подождал еще, но тишину больше ничто не нарушало. Неужели все братья и сестры этого мальца остались дома, прямо над головой, чтобы шуметь и портить жизнь в самые неподходящие моменты?

– Вечно от людей шум и суета, будто жизнь их пройдет впустую, если они не пошумят как следует, – ворчал дон Ренато. – Как саранча. Толкаются, бегают, от них только разрушения и гам…

Дон Ренато глубоко вздохнул, набираясь сил, и встал. Посмотрелся в мутное зеркало над умывальником, в очередной раз скривившись от того, что видит, а потом, захватив клюку и черствую кукурузную лепешку с комода, поплелся к двери: предстоял долгий путь во двор. К обеду как раз доберется.

Как только он устроился в тени, сразу же глубоко вдохнул. Ветер сменился и теперь приносил запахи цветущих вдоль асфальтовой дороги деревьев – пряный терпкий аромат весны и жизни. Пушистые желтые кроны акации и фиолетовые цветки табебуйи делали это местечко сносным. Дону Ренато нравилась их улица с разноцветными фасадами, по сути тупик, зато тихий и спокойный. Дорога уводила куда-то, где, возможно, было лучше, чем здесь, но дон Ренато не мог туда попасть – спина не позволяла. Он снова принюхался, пробуя сладковато-терпкий аромат акаций и табебуйи на вкус.

Солнце перевалило зенит, а потом поползло дальше, еще сильнее раскаляя горячий асфальт. Сухой песок дымкой плясал у самой земли, пробуждая жажду. Дон Ренато долго смотрел на небо, но не удержался и украдкой бросил взгляд на правую руку. Так и есть: черное пятно расползлось по ладони. Он с досадой сплюнул. Вот цена его мелким фокусам – мертвая плоть. Это люди виноваты, все из-за людей и их скудных умишек, несовершенной памяти и склонности к глупому веселью. Но в первую очередь из-за их короткой памяти.

Если смириться и не поддаваться соблазну, то пятно рассосется. Нескоро, но рассосется.

Однажды в порыве злости он перевернул машину прежнего соседа Иохелио. Хватило одного движения пальцем. Иохелио был торговцем и болваном, считал себя большим человеком, хотя его магазинчик и стоил-то не дороже старого сомбреро. Он вечно газовал на грузовике прямо под окном и заслужил то, что получил: искореженную машину и потерю магазинчика – ведь возить товар стало не на чем. Он ужасно разозлил дона Ренато тем, что умер. Просто умер, будто не боролся за жизнь, не хотел вернуть магазин, а лег и сдался.

Дон Ренато скрипнул зубами. Дьявол его побери, он бы так тоже хотел. Хотя кого он обманывает? Не хотел бы.

Так вот тогда дону Ренато пришлось всего лишь пару месяцев прятать правую ладонь, на которой плоть почернела и отвалилась до самой кости. Но все же оно того стоило! Проклятие рано или поздно заберет его целиком, он знал это, но уходить в одиночестве не собирался. Когда-нибудь он доберется до того, кто заточил его в этом теле, и покончит с ним раз и навсегда.

Соседка с третьего этажа, донья Лусия, вернулась с работы. Дон Ренато заметил, как она идет по дороге. Вчера при выходе из дома она споткнулась о его клюку и уронила таз с чистым бельем, за что обозвала его индюком. Дон Ренато не остался в долгу, назвав ее клушей. На вспыхнувший скандал сбежалась вся улица. Дон Ренато подробно объяснил всем, что таким неаккуратным, грубым и несимпатичным женщинам, как донья Лусия, в их общине не место, но почему-то его никто не поддержал. Наоборот, обозвали злым грубияном. Идиоты! Улица-то ему нравилась, а вот людишки тут жили мерзкие.

Еще издалека, видимо, заприметив дона Ренато на стуле у входа, донья Лусия подбоченилась, нахмурилась, а подойдя ближе, демонстративно обогнула клюку.

– Опять сидите на дороге у занятых людей, дон Ренато, – неодобрительно заметила она. – Нашли бы уж себе дело.

– Пошла прочь, дьяволица! Не тебе со своим куриным умом соваться в мои дела!

Донья Лусия только фыркнула:

– Да уж, кто бы говорил. Сами без меня и дня не протянете! Но кукурузных лепешек и тепаче[31] с рынка больше не ждите. Сначала извинитесь!

В дом она ушла, продолжая недовольно бормотать.

К этой почтенной даме он относился неоднозначно: да, она иногда помогала ему по дому, но от нее всегда пахло карамелью, которую дон Ренато не любил. Карамель прилипает к нёбу, языку, а иногда и к зубам, превращает жизнь в мучительную борьбу с обстоятельствами, челюсти устало напрягаются, и в голове свербит мысль: «Может, не стоило начинать?» Каждая встреча с доньей Лусией напоминала ему такую борьбу и будила глухую злость.

– И это современный мир! – обратился дон Ренато к пустому пространству перед собой. – Вот вам и двадцатый век. Где уважение? Где почет старшим? Вон только и знают, что глупости свои болтать, а я вот, я-то… Я-то знаю, как мир устроен, в отличие от всяких недалеких прошмандовок…

Тут он заметил мальчика лет восьми-девяти, который стоял сбоку, на краю дорожки, ведущей к дому, и внимательно слушал. И как он так незаметно подкрался? Мальчик – худенький и невысокий – казался жалким, словно ощипанный цыпленок. Волосенки у него торчали в разные стороны, на щеке темнела ссадина, одежда была коротковата: брюки не прятали исцарапанных лодыжек, а рукава куртки оканчивались чуть ниже локтей. Рот он приоткрыл, словно удивляясь, глаза же его сияли. Дон Ренато прищурился: обычно дети не особенно интересовались его словами.

– А ты чего стоишь? Не подслушивай, – проворчал он.

Мальчик не тронулся с места, а продолжал смотреть с явным любопытством.

– А что значит «прошмандовка»? – спросил он.

– Кхм, ну это значит… Хм, глупая женщина, – ответил дон Ренато, слегка приосаниваясь. – Ты, значит, наш новый сосед? В школу ходишь, так? Ну, чему вас там учат? Вот разве что глупостям, а не тому, что в жизни важно.

– Мы математику учим, и про звезды, и про океаны… – замялся мальчик, но не отводил глаз. – А что важно?