на холодный мраморный пол. И разразился рыданиями. Он был похож на незаслуженно обиженного и стыдящегося своих слез ребенка: захлебывался плачем, всхлипывал, дыхание перехватывало, и от этого его плечи подергивались мелкими судорогами.

Лаура поднялась со стула, подошла к нему.

– Ваша милость, – прошептала нежным и ласковым голосом. – Ваша милость, идите ко мне, ну же, мужайтесь, вам нечего бояться.

Филиппо Мария Висконти повернулся к ней. Лаура увидела, как от плача прерывистыми, тяжелыми вздохами вздымалась его грудь, как судорожно, словно в ознобе, вздрагивало тело. Какое-то время он не сводил с нее глаз. Потом понемногу стал успокаиваться. Ползком подобрался к ее ногам. Нелепый и безумный, каким мог быть только он. Прижался к этой удивительной женщине, которая находилась рядом и давала ему все то, в чем он отчаянно нуждался. Она была его спасением, единственным созданием, способным понять и простить его.

Он приник к ней всем телом.

Забылся в ее роскошных, пленительных формах. Близость Лауры, точно живительный бальзам, успокоила герцога и почти осушила его слезы.

– Ангел мой, поцелуйте меня, – простонал он.

Она приблизила свои прекрасные, соблазнительные губы к его.

Филиппо Мария припал к ним: сначала нежно и осторожно, потом все алчнее и ненасытнее, пока, наконец, его испуганно дрожащий рот не впился с похотливой необузданностью в очаровательный ротик Лауры. Огромный язык герцога протиснулся между ее бархатными губами. Нашел язык Лауры и обвился вокруг него мертвой хваткой, словно змея.

Прекрасная отравительница гладила его по голове. А Филиппо Мария погрузился в мир сладостных грез, пытаясь забыть в любовных утехах слова предсказания, которые тревожным колоколом звенели у него в ушах.

Страх, страдание и наслаждение.

Звучало как рецепт яда.

Самого действенного из всех.

Лаура знала толк в этих ингредиентах, потому как сколько помнила себя – испытывала на себе их действие.

Жирные руки начали развязывать шнурки ее платья. Нетерпеливо, жадно. Словно, снимая с Лауры одежду, герцог мог заполнить ею свое опустошенное и бесчувственное сердце. Он пожирал глазами ее обнаженное тело. Держа по-прежнему хищный язык у нее во рту. А с ним туда проникал отвратительный запах гнилых зубов. И стоны: отрывистые, болезненные, похожие на хныканье перепуганного, испорченного ребенка. Слезы, которые все еще текли из глаз Висконти, смачивали ее смуглую, бархатную кожу. Похотливые руки в безумном порыве смешанной со страхом ярости исследовали ее тело: сдавливали, мяли, сжимали, щипали.

Лаура не сопротивлялась.

Это не причиняло ей боли. Вернее, не более того, что ей уже довелось испытать.

Она лежала на холодном, как лед, мраморном полу, в то время как герцог развязывал лиф ее платья. Перемешанные с ужасом, охватившим его после того, что открыли ему карты, сладострастные придыхания и постанывания – все в нем внушало отвращение и гадливость, однако не более, чем она сама, согласившаяся на любой, пусть даже самый гнусный компромисс, лишь бы сохранить – где-то в самом дальнем уголке души – что-то вроде похожего на любовь чувства.

Она ощущала себя потерянной без Райнхардта и готова была пойти на что угодно, только бы находиться рядом с ним.

Что-то уже очень давно сломалось в ней, и потому сейчас слюни, которые пускал герцог, его сперма, запах гнилых зубов – все это было не более чем прихотливой шуткой странствующего комедианта, который не упускал случая поглумиться над ней.

Взор Лауры затуманился. Она уронила правую руку и позволила забравшемуся на нее Филиппо Мария делать все, что ему заблагорассудится.

Посмотрела на закрытую дверь.

Улыбнулась.

Знала, что никто не войдет.

Вонзила ногти в спину герцога.

И отдалась ему, совершая приподнятыми ягодицами телодвижения в такт его неистовым, безумным толчкам.

Февраль 1439

43. Непростое решение

Лоренцо смотрел на брата.

Все еще не мог поверить.

– Ты отдаешь себе отчет, что мы оплатили путешествие семисот греческих прелатов и мыслителей, дабы перенести епископальный собор из Феррары во Флоренцию! Надеюсь, у тебя имелись веские причины, чтобы сделать это, потому как, клянусь тебе, я не в состоянии понять причин такого расточительства. По моему разумению, мы слишком неоправданно рискуем на этот раз. – В голосе Лоренцо слышались недоумение и гнев. – Зачем нужны подобные траты и усилия? Только не говори мне, что ты и в самом деле веришь в возможность объединения Римской и Константинопольской церквей!

– Не все обстоит так, как видится тебе, – пристально взглянув на брата, ответил Козимо.

– Не говори загадками! Мне пришлось ехать в Феррару на аудиенцию к папе, дабы вести с ним по меньшей мере странные переговоры, умоляя его принять предложение, от коего даже безумец не смог бы отказаться; а теперь скажи мне, что у тебя есть более значительный проект, чем тот, о котором я только что упомянул! Только скажи мне об этом сейчас, поделись со мной своими секретами. Я этого заслуживаю! Хотя бы потому, что я твой брат…

Козимо вздохнул.

– Лоренцо, прошу простить меня. У меня и в мыслях не было обидеть тебя, я не вполне ясно изложил тебе свои соображения по одной простой причине – поскольку считал крайне важным действовать как можно быстрее. Ты прав! Однако мы не могли рисковать и потерять такую благоприятную оказию, как эта, понимаешь? Ведь речь идет о встрече, цель которой объединить католическую и православную церкви, приблизить греческую доктрину и культуру и римскую богословскую мысль. Такие люди, как Виссарион Никейский[60], относятся к последним гуманистам Византийской империи, понимаешь? Константинополь рискует оказаться в руках неверных османов, потому на этом церковном соборе, где будут обсуждаться принципиальные разногласия и возможные уступки, в действительности будет предпринята попытка навести мосты между культурами, которые позволят изменить ход истории, участниками чего мы являемся. Во всяком случае, отчасти.

Лоренцо покачал головой.

– Иногда мне кажется, что твоя вера в спасительную силу искусства слишком уж чрезмерна. А эта твоя страсть к коллекционированию манускриптов и древних рукописных книг: набить в такой огромной, что и представить себе невозможно, библиотеке все шкафы древними пергаментами и свитками – сие выше моего разумения. Я все время задаюсь вопросом: а любишь ли ты еще что-нибудь столь же сильно, как науки и искусства. Я не говорю, что тебе надлежит отказаться от них: знаю, насколько работы по реставрации и сохранению дворцов и церквей способствовали росту престижа и укреплению влияния нашей семьи… Однако, проклятье, семьсот человек, Козимо, семьсот человек – это же целая армия, ты это понимаешь?

В черных глазах Козимо вспыхнули искорки.

– Отлично сказано, брат! К чему тратить те же деньги, дабы финансировать войны