с ручкой, ёж в нём лежал идеально свёрнутым шаром, а принесла всю конструкцию сухонькая бабушка в панаме, отрекомендовавшая пациента Кузьмой.

— Третий день не разворачивается, — доложила она. — Ни на молочко, ни на жука. Соседка говорит, помер, а он фыркает. Помершие не фыркают, я считаю.

Диагностика заняла минуту. Браслет показал эфирного ежа первого уровня в добром здравии, а ладони, положенные на колючий шар, доложили остальное: зверь был зажат в спазм, сплошной, от носа до хвоста, как кулак, который забыли разжать.

«…гремит… там снаружи гремит… тут темно и не гремит…»

— У вас дома шумно последние дни? — спросил я бабушку.

— Та не у меня, у соседей сверху! Стены долбят с понедельника, окаянные, у самой голова дуршлагом…

Она осеклась и посмотрела на посуду в своих руках. Я тактично промолчал.

Лечение свелось к рукам и терпению: тепло ладоней, ровный фон уверенности в загривок, две минуты тишины. Шар дрогнул, развернул сначала нос, следом всё остальное и оказался упитанным ежом с выражением глубокой обиды на мироздание.

— До конца ремонта переселите его в ванную, там тише, — сказал я. — Миска воды, тряпка в углу, и не трогать. Развернётся насовсем.

Шестьсот рублей за осмотр бабушка отсчитывала с уважением, а Кузьму унесла, накрыв дуршлаг панамой. От греха.

Ну а после обеда позитивная нота получила оркестровую партию.

К крыльцу, заняв половину улицы, подьехал чёрный автомобиль, такой, у которого дверь открывает отдельный человек. Отдельный человек дверь открыл, и в клинику вошёл клиент, о котором Ксюша успела шепнуть только «ой».

Клиент был в шёлковом шарфе при тридцатиградусной жаре, в очках с жёлтыми стёклами и с переноской из белой кожи в обеих руках. Переноску он нёс перед собой бережно.

— Мне сказали, только к вам, — объявил он с порога вместо приветствия. — Давид Маркович сказал, в городе есть один человек, и это вы. У меня горе.

Горе размещалось в переноске и было предъявлено на смотровом столе, эфирный фенёк. Существо размером с котёнка, ушастое до анатомического неправдоподобия, с искристой дымкой вдоль палевого хребта. Породу я знал по справочникам, редкость коллекционного класса, счёт таких зверей в стране шёл на десятки.

— Он чихает, — трагически сообщил клиент. — Матовым.

Я попросил уточнить. Клиент уточнил, и картина сложилась следующая, фенёк этой линии чихает бриллиантовой пылью. Ядро зверя на выдохе кристаллизует эфир в облачко микроскопических алмазных искр, ювелирной ценности ноль, зато эффект на приёмах, по словам владельца, невыносимый. Три дня назад фенёк стал чихать тускло. Матово. Без искры. Владелец обошёл двух специалистов, у обоих зверь бился в истерике, осмотреть его не смогли, и Давид Маркович дал мой адрес.

— Посмотрим, — сказал я и протянул к переноске руки, раскрытыми ладонями вверх.

Фенёк смотрел на меня философскими глазами. Эмпатия донесла ровный, чуть обиженный фон.

«…щекочет… в носу щекочет… блестящее моё — где?..»

Обижался он, судя по всему, на собственный нос. Я осторожно взял зверя, положил на бок, придержал голову, он позволил, потому что мои руки к тому моменту уже сказали ему всё необходимое. Отоскоп с носовой воронкой, свет, наклон. В правом носовом ходе, в трёх миллиметрах от входа, сидело инородное тело с гранёной поверхностью.

— У вас дома есть стразы? — спросил я, не отрываясь от воронки.

— У меня дома всё есть, — с достоинством ответил клиент и осёкся. — Погодите. Костюм для выставки… Он его грыз! Я думал, он его просто грыз!

Дальнейшее заняло несколько минут, из которых три ушли на то, чтобы Ксюша подала изогнутый москит и лоток, а зверь получил от меня в загривок порцию уверенного спокойствия. Сам страз вышел с первой попытки, плавно и лёг в лоток со стеклянным щелчком.

Фенёк сел, потряс ушами, посмотрел на всех присутствующих по очереди и чихнул.

Крошечное облачко вспыхнуло над смотровым столом, искрящееся всеми цветами сразу, повисело немного и осело.

Клиент плакал. Не фигурально, он снял жёлтые очки, промокнул глаза концом шёлкового шарфа и объявил, что впервые за три дня дышит полной грудью.

Пятикратный тариф.

Сколько там… двадцать пять? Прекрасно. И вот это, — десять тысяч легло сверху, — от Маркиза лично. За возвращённый блеск.

Маркиз в переноске чихнул ещё раз, бриллиантово, на прощание и они ушли.

День шёл так, что хотелось постучать по дереву. Репутация работала на нас, деньги шли, за стеной у Алишера гудела чистовая отделка, и даже Смолина, кажется, начала здороваться на полтона теплее. Ни туч, ни звонков с неизвестных номеров. Я мысленно постучал по дереву дважды.

Ближе к пяти в приёмную зашёл Алишер, через проём будущего перехода, отряхнув пыль ещё на той стороне.

— Михаил Алексеевич. Есть минута? Докладываю, чистовую закончим со дня на день. Хочешь, посмотри, пока светло.

Я хотел.

Новое крыло встретило нас запахом свежей краски и той особенной гулкостью, какая бывает у помещений, ещё не заставленных жизнью. Стены стояли ровно, выкрашенные в спокойный светлый тон, потолочные панели давали бестеневой рассеянный свет, и пол, шершавый, тёплого серого цвета, тот самый, из-за которого Алишер развернул фуру, лежал без единого перепада.

— Тут вторая смотровая, — Алишер вёл рукой по воздуху. — Тут твоя лаборатория, розетки силовые, вытяжка. А тут…

Он открыл дверь в дальнее помещение и посторонился.

Я вошёл и остановился посреди будущей операционной.

До этого дня она существовала в виде чертежа и статьи расходов. Теперь вокруг меня стояли четыре стены, размеченные под монтаж. С выводами под бестеневую лампу по центру потолка и с местом под стол, которое я узнал сразу.

Потому что сам отмечал его крестом на бетоне три месяца назад. Помещение было выстроено под мою руку. Я стоял в его середине и впервые видел свою операционную наяву, в масштабе один к одному.

В прошлой жизни у меня были операционные лучше, оснащённее, с ламинарными потоками воздуха. Ни одна из них не была моей.

— Нравится? — спросил Алишер, выждав сколько положено.

— Слов нет, — честно сказал я.

— Это хорошо, когда слов нет, — кивнул он. — Когда слов много, значит, что-то криво.

Алишер разлил из термоса чай, тёмный, с чабрецом, в два железных подстаканника. Пили стоя, среди штабелей плитки, и разговаривали мало. Про силовую, которую уже протянули, про даты, про то, что фуру со скользкой плиткой поставщик принял назад без скандала.

Финальный расчёт за этап я перевёл ему тут же, с телефона, копейка в копейку по смете, и Алишер, дождавшись уведомления, спрятал телефон и вытащил из бытовки пакет.

— Магарыч, — сказал он. — За те два дня задержки. Чурчхела, орех грецкий, жена вязала. Не спорь, так положено.

Мы пожали