время года. «На картине женщина, а название – “Волна”?»

Он цокнул языком:

– Искусство – оно, выходит, совсем другое дело…

* * *

Тем временем с других фронтов приходили победные сводки: освобождение страны было не за горами. Перед Сяшанем стояла задача поскорее оправиться от войны и восстановить производство. Но полковника это лишь злило. «Солдат живет ради войны! – ворчал он. – Какое еще производство? На хрен оно надо?»

Ему не терпелось снова ринуться в горные бои, «раздавить еще пару гадов» и захватить новые города. Все в этом особняке – да и во всем городе: асфальт, трамваи, европейские рестораны – вызывало у него омерзение. Даже солдаты стали раздражать. «Вот взять того же Ван Баошуаня, – думал полковник. – Раньше был простой, надежный боец… А теперь, гляди-ка, даже руки мыть начал!»

Ван Баошуань, конечно, не стал чистюлей – просто добавил себе новую обязанность: ежедневно ухаживать за художественными ценностями. Как только выдавалась свободная минута, он брал ведро с тряпкой и шел вытирать пыль. Позже перешел на метелку из перьев – писарь объяснил, что картины водой мочить нельзя.

Постепенно это помещение стало самым чистым местом во всем штабе. Все аккуратно разложено, пианино начищено до зеркального блеска. А потом, под руководством писаря, Ван Баошуань научился включать граммофон.

Первый раз он нервничал так, будто готовился к атаке. Когда писарь собрался ставить пластинку, Ван Баошуань вдруг замахал руками:

– Погоди!

Он лихорадочно пригладил волосы, поправил пилотку, застегнул все пуговицы и только тогда торжественно уселся на ящик:

– Теперь можно.

Писарь смеялся, глядя, как тот завороженно следит за вращающейся пластинкой.

– Дыши, – шептал он. – Это же не наступление.

Но Ван Баошуань не слышал. Его учащенное дыхание постепенно выравнивалось, напряженная поза расслаблялась, а глаза будто затягивало дымкой. Когда музыка стихла, он выдохнул, будто после пятикилометрового марш-броска с полной выкладкой, – и обмяк всем телом.

Писарь выключил граммофон:

– Ну как, Баошуань?

– Неплохо… – ответил тот все еще отсутствующим голосом.

– Что-нибудь понял?

– Да нет… – Ван Баошуань слабо махнул рукой. – Просто… плакать хочется.

Писарь усмехнулся, аккуратно убирая пластинку:

– Это «Патетическая симфония» Чайковского.

С того дня Ван Баошуань стал, пожалуй, самым занятым человеком в штабе. Чистка картин, их созерцание и прослушивание грампластинок превратились в тайный ритуал, который он совершал, лишь оставаясь в одиночестве. Это сделало его подозрительно-скрытным. Но больше всего изменилось выражение его глаз – куда-то делась революционная бдительность, решительность и твердость бойца. Взгляд стал умиротворенным, мягким, даже ленивым.

Полковник, как опытный охотник, сразу заметил перемены.

«Вот ведь мразь! – мысленно ругал он своего бывалого солдата. – Неделя в городе – и уже размяк!»

Решив, что дальше так продолжаться не может, полковник вызвал Ван Баошуаня на серьезный разговор. Тот состоялся – если можно назвать разговором яростную ругань с битьем кулаком по столу. Суть сводилась к одному: «Ван Баошуань, ты на краю пропасти! Контра переманивает тебя на темную сторону! Одумайся, пока не поздно!»

Солдат стоял по стойке «смирно», но взгляд его был туманным. Когда полковник выдохся и уже собрался прогнать его, Ван Баошуань вдруг спросил:

– Товарищ полковник, а зачем мы воюем?

– Чего?! – опешил командир. – Как «зачем»? Чтобы освободить весь Китай!

– А после освобождения?

– Чтобы… чтобы народ зажил счастливо!

– А что такое «счастливо»?

– Водку пить, мясо жрать, жениться, детей рожать! – рявкнул полковник.

– А… – В глазах Ван Баошуаня мелькнуло разочарование. – И всё?

– Да чего тебе еще, сволочь, надо?! – взревел полковник. – Ты ж погляди, стремления у него какие… Пиши-ка объяснительную!

* * *

Ван Баошуань не стал писать объяснительную. Во-первых, он едва умел читать. Во-вторых, не видел за собой вины. А в чем именно он прав, сказать не мог. Лишь смутно чувствовал: «счастливая жизнь» – это не только «вино да мясо, баба да дети». Иначе чем они от бандитов отличаются? Должно быть что-то еще… Это «что-то» он не мог назвать, но инстинктивно вспомнил вещи из той комнаты – то, от чего на душе становилось светло. Раз это хорошее, значит, нельзя дать пропасть. Нужно беречь, как пулемет или миномет.

Да.

Ван Баошуаня вдруг окутало чувство гордости – оказывается, защита прекрасного может быть такой же честью, как взятие вражеских укреплений.

«Я не ошибся», – твердо подумал он.

Ван Баошуань так и не сдал объяснительную. Но полковник, закрутившись в водовороте дел, тут же забыл об этом. Только что освобожденный город требовал внимания. И вот полковник сидит в штабе, мрачно наблюдая, как комиссар охрипшим голосом втолковывает купеческим старцам политику партии.

«Хрень все это, – думал он. – Расстрелять пару спекулянтов – и цены сами упадут… Без революционного насилия эти торгаши и ухом не поведут».

Полковник вышел, чтобы вызвать комендантский взвод, – но никто не явился. В ярости он схватил первого попавшегося бойца:

– Где, черт возьми, Ван Баошуань?!

– Не видел… Кажись, наверху.

Полковник взбесился. В два шага взлетев на второй этаж, он пинком распахнул дверь – и застыл: Ван Баошуань, подобравшись, бережно вытирал пыль с «никчемных картин». Рядом шипел граммофон, заполняя комнату тошнотворной музыкой.

– Ты тут, сволочь, чем занимаешься?!

Ван Баошуань дернулся, четко встал по стойке «смирно»:

– Товарищ полковник! Произвожу… уборку!

– Какую еще уборку?! Рота охраны, построение! – рявкнул полковник и резко развернулся, но вдруг почувствовал, как подошва прилипает к полу.

Подняв ногу, он увидел вязкие полупрозрачные капли, тянущиеся от сапога. Озадаченно поднял взгляд – и увидел «Волну» Бугро. Обнаженная женщина на картине ослепительно белела в послеполуденном свете. Полковнику хватило нескольких секунд, чтобы понять природу лужицы.

В его голове что-то щелкнуло.

– Вот же продажные твари! – заскрежетал он зубами. – Сдались прогнившему капитализму! Да ведь капля семени – десять капель крови! И такими размазнями Чан Кайши[24] останавливать?!

Ван Баошуань тоже заметил пятно. На его лице отразилось не столько возмущение, сколько оскорбленная нежность. Он буквально бросился к ногам полковника, ругаясь и оттирая пол тряпкой. Но его поза лишь разожгла ярость:

– Да это ж не боец… хуже пса! – Полковник пинком отшвырнул Ван Баошуаня и заорал, срываясь на фальцет: – Караульные!!!

* * *

Через полчаса весь полк построился во дворе. Рояль, граммофон и картины, которые Ван Баошуань так бережно обихаживал, теперь валялись на газоне как ненужный хлам. Полковник выплеснул канистру бензина на эту кучу.

– Кто тут виноват – разбираться не буду, – прорычал он, зажигая спичку. Его взгляд скользнул по шеренгам бойцов и уперся в лицо Ван Баошуаня.

Тот неотрывно смотрел на груду, обреченную на уничтожение. «Волна» лежала сверху: рама треснула, холст пропитался бензином, но обнаженная женщина все так же улыбалась. Ван Баошуань побледнел как мел, все его тело била дрожь. Если