Капитан раздраженно уставился на Никис. Может, он надеялся поймать ее на месте преступления?

– Кстати, у нас ваши лошади и слуга, – небрежно сообщил он. – И явный избыток багажа для вечерней прогулки по городу. Вы так не думаете?

Никис вовсе не оставляла их у парадного входа в тюрьму. А значит, за ней следили – точнее, следили более ловко, чем она догадывалась. Едва ли те, кто хорошо знали генерала и его овдовевшую сестру, удивились бы такому повороту событий, но кто в Патосе действительно хорошо их знал? Она сама выбрала уединение и редко навещала Аделиса в лагере; он, в свою очередь, уважал ее выбор.

Похоже, их предали еще раньше, чем все это началось.

Очевидно, ее молчание было не той реакцией, на которую рассчитывал капитан, поскольку он перестал пытаться вызвать ее на откровенность и сменил грубую иронию на суровость.

– Ваши хлопоты о брате понятны, мадам, но бессмысленны. Если вы вернетесь сюда завтра днем, вам без всяких препятствий вернут генерала. На самом деле… – Капитан прищурился. – На самом деле, сейчас мы проводим вас домой и будем охранять ваш покой. А завтра снова проводим вас сюда. На всякий случай. – И мгновение спустя добавил: – Но лошадей мы оставим себе.

– Его отпустят?

Окрыляющая надежда вспыхнула в груди Никис – и умерла. У нее не было никаких сомнений в том, что Аделис невиновен – или, если быть честным, в целом невиновен. Но капитан мог иметь в виду лишь то, что ее брата казнят без суда, после чего из благочестивого милосердия отдадут тело семье – то есть Никис, – чтобы его похоронить, а не оставят болтаться на виселице за городскими воротами в качестве урока тем, кто замышляет измену. Каким бы ни был ответ, капитан уже его знал. И жалость на его лице испугала Никис намного сильнее суровости.

Не ответив, он окружил ее своими людьми и повел по извилистым улицам Патоса.

Значит, они оба были правы, и она, и Аделис. Ее жалкий план бегства был обречен на провал. И его решение остаться в тюрьме было ужасной, ужасной ошибкой.

* * *

В полдень солдаты выполнили угрозу: вернулись за ней и привели ее обратно к тому же боковому входу в городскую тюрьму. Капитан выскочил наружу, увидел их и поморщился.

– Слишком рано. Пусть ждет здесь. Вы трое, со мной. – И добавил, обращаясь к Никис: – Ждите.

И потому они ждали, переминаясь с ноги на ногу. Солдаты не говорили с Никис или друг с другом, не болтали о пустяках, не обменивались армейскими шуточками и грубыми жалобами. Они не оскорбляли и не успокаивали Никис. Неестественное молчание все тянулось. Голова у нее пульсировала, словно к ней прилило слишком много крови, словно ее подвесили вверх тормашками.

Один из солдат вернулся, ведя оседланную лошадь – из тех, что Никис наняла и считала потерянными прошлой ночью. Он присоединился к ожиданию, такой же безмолвный, как и лошадь, которая раздувала ноздри и вскидывала круп.

Внезапно тишину разорвал нечеловеческий вопль – Никис никогда такого не слышала. Даже приглушенный стенами, он то поднимался, высокий и пронзительный, то умолкал, то поднимался вновь. Затем крик оборвался, словно испускавшее его надсаженное горло заткнули или перерезали. Лошадь вскинула голову и испуганно подалась вбок.

Это не мог быть голос Аделиса… ведь не мог? Даже в десять лет, когда он упал с пони и сломал руку, ее брат ограничился тихим: «Ой!» Быть может, это просто какой-то вор, осужденный в пятый раз и поплатившийся своей рукой? Иногда здесь приводили в исполнение подобные наказания. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет какой-то вор…

Оставшиеся солдаты больше не смотрели на нее, или по сторонам, или друг на друга. Все как один они уставились в землю. Испуганные? А кто не испугается столь кошмарного звука? Никис была в ужасе, ее покрытое испариной тело тряслось, словно на зимнем ветру.

Нет, поняла она. Им стыдно.

Наконец в ярком проходе, ведущем во внутренний двор, появились силуэты: два человека поддерживали третьего, ковылявшего посередине. Аделис? Это был отнюдь не труп на носилках, но Никис не испытала облегчения. Крупная фигура была ей знакома, а вот скованная осанка – нет. Его тело съежилось и подергивалось, словно он страдал от похмелья.

Только когда они приблизились, Никис разглядела бледную повязку на голове брата и поняла, почему генерала-гения решили отпустить под охрану его сестры.

О боги, о боги, о боги, о боги, о боги…

Они лишили его глаз.

III

По представлениям Пенрика, прошло десять дней, когда камень оттащили в сторону, но не спустили вниз на веревке крюк, чтобы забрать пустое ведро. Вместо этого через край дыры перекинули несколько футов кожаного шланга, хотя недостаточно низко, чтобы Пен мог до него дотянуться. Молчаливые тени стражников двигались в дрожащем свете факела, слабое мерцание которого казалось привыкшим к темноте глазам Пена ярким, будто солнце.

– Что теперь? – крикнул он, не ожидая ответа.

– Милосердие, безумец, – проворчал кто-то наверху.

– Я не безумец. – Хотя и весьма зол.

– Ты постоянно бормочешь себе под нос.

– Я разговариваю не сам с собой.

А с голосами в своей голове. Со всеми десятью. По личному опыту Пен знал, что лучше этого не упоминать.

Послышалось фырканье, и пара ног в сандалиях зашаркала прочь.

Несколько минут спустя шланг раздулся, закашлял и начал извергать мощный поток того, что, как надеялся Пен, было водой. Он проверил, сунув в него руку. Да, морская вода, а не дождевая и не сточная. Странно…

– Они хотят ополоснуть и промыть наш маленький домик? Он определенно в этом нуждается.

Горло Пена странным образом сжалось, когда Дез ответила:

– Нет. Дело не в этом.

Вода прибывала быстрее, чем выходила через сток. Они что, заткнули дальний конец? Пен с сомнением пошлепал ногами в растущей луже.

– Они хотят утопить нас в темнице, – продолжила Дез. – Как мышь в ведре. Отличный способ избавиться от узника, не оставив следов на его теле.

Какая им разница? И…

– Они не знают, что мы умеем плавать?

– Сколько ты продержишься?

– Часы? Дни?

– Они не торопятся.

– Если они не торопятся, почему бы просто не перестать нас кормить?

Это наводило на мысль… какую? Что-то изменилось, там, снаружи.

Несколько минут спустя, когда вода дошла до его лодыжек, Пен огорченно сказал:

– Они даже не допросили меня.

Это была его главная надежда на спасение: пусть только его поднимут из этой каменной бутылки – и какие бы путы,