и мне приходилось ждать, пока он появится, это всегда ощущалось как ожидание свидания, и, кажется, никто не наслаждался этим больше самого Калеба. Я знал, что одной из главных причин, по которым его родители невзлюбили меня, было их подозрение, что между нами нечто большее, чем дружба, — ведь даже тогда было очевидно каждому, кто давал себе труд узнать Калеба поближе, что он гей. Хотя у меня в то время не было постоянной девушки, я был гетеросексуальным, уже встречался с несколькими девушками и потерял невинность более чем за год до этого. Но его родители видели лишь молодого парня, ожидающего их сына, и их сына, опьянённого всей этой ситуацией. Не могу сказать, что подозрения были необоснованными, — но их нетерпимость, предрассудки и общее непонимание собственного ребёнка оставляли меня к ним таким же холодным, каким они были ко мне.

— Каковы ваши планы на вечер? — спросила мать Калеба от раковины, держа только что ополоснутую тарелку наготове для посудомойки.

Не успел я ответить, как Калеб схватил меня за руку и вытащил за дверь. — Ужин и танцы! Спокойной ночи!

Когда мы уже сбегали по ступенькам и вваливались на подъездную дорожку, Калеб хохотал до истерики, а я изо всех сил старался не смеяться. — Они думают, что ты мой бойфренд! Разве не прелесть?

Оказавшись в машине, я посмотрел на него — тёмные глаза и угловатые черты призрачны в тусклом свете панели приборов. Он редко бывал так счастлив.

— Что? — спросил он.

Я почувствовал, как улыбаюсь. — Ничего, — вздохнул я, переводя рычаг в положение задней передачи. — Давай убираться отсюда.

— Мне нужно кое-что показать тебе сегодня ночью. — Улыбка Калеба угасла, и он умолк. Я понял тогда, что он говорит серьёзно. — Это важно.

— Что?

— Я разгадал это. Я знаю, где прячется Тряпичник.

Я выбрался из тоннеля и объехал город, направляясь на север, к Нью-Гэмпширу. Воспоминания о Калебе поблекли, уступив место более недавним. За прошедшие годы он утратил многое из своего блеска — как и я, — но перемены в нём были куда разительнее. Оставаясь таким же худым и долговязым, он лишился аккуратной короткой стрижки — вместо неё теперь были спутанные волосы чуть ниже плеч. Его руки покрывали рукава татуировок, а прежняя безупречная элегантность сменилась потёртыми джинсами, разношенными ботинками и футболками, что делало его похожим на выгоревшую рок-звезду; некогда яркие глаза потускнели и запали в тёмных кругах, и та искра жизни, которая когда-то притягивала меня к нему, давно угасла. Не видев его почти пять лет, я понятия не имел, как он теперь выглядит, но учитывая то, как он жил, за это время он наверняка опустился ещё глубже — и мне нужно было быть к этому готовым. И всё же меня беспокоило не то, кого я найду, когда приеду, а то, что найду. Осталось ли в нём что-нибудь? Во мне самом почти ничего не осталось — на что же мог рассчитывать Калеб?

И Тряпичник тоже будет там… наблюдать… ждать… одновременно спаситель и убийца, кошмар и реальность.

Я знаю, где прячется Тряпичник.

— Да, — вздохнул я, перестроившись и утопив педаль газа, — я тоже.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

К тому времени, как я пересёк границу Нью-Гэмпшира, зарядил лёгкий дождь. Минут через десять небо потемнело, и хлынул ливень. Не проехав и получаса по штату, я оказался в Шеппард-Бич и медленно катил по главной улице.

Шеппард-Бич был частью соседней волости и имел долгую и богатую историю, уходившую корнями в двадцатые годы, когда двое предпринимателей купили прибрежную землю и возвели комплекс с гостиницей, казино, бальным залом, театром и рестораном. Необычный для своего времени, он стал привлекать туристов со всей страны — провести лето за игрой, насладиться первоклассными развлечениями, поваляться на прекрасном соседнем пляже и поплавать в океане. Хотя за прошедшие десятилетия курорт не раз менялся и переосмыслялся, он оставался популярным туристическим местом вплоть до конца девяностых, когда в округе начались финансовые трудности. Постепенно место стало ориентироваться на менее семейную публику и приобрело атмосферу ярмарки. Казино давно закрылось, роскошный старый отель сгорел в конце восьмидесятых. На единственной узкой полосе, нависавшей над пляжем, выросли игровые автоматы, несколько баров и заведений для взрослых, обслуживавших более грубую клиентуру; старые залы для балов и театральные площадки, десятилетиями принимавшие крупнейших звёзд шоу-бизнеса, стояли закрытыми и гниющими на холме над полосой — постоянное напоминание о том, чем был когда-то Шеппард-Бич и что было безвозвратно утрачено. Теперь, даже летом, он был известен прежде всего как место сбора байкеров и в основном приобрёл репутацию умирающего курортного местечка, куда бродяги приезжали, чтобы сходить к гадалке, заглянуть в клубы для взрослых и посидеть в барах вдоль того, что осталось от полосы.

Медленно пробираясь по ней в машине, я был поражён тем, какой узкой оказалась дорога и как заведения по обе стороны создавали нечто вроде клаустрофобного ощущения. Наверное, с милю длиной, полоса обладала всем очарованием заброшенного парка аттракционов. Поскольку летние месяцы закончились, о каком-либо туристическом потоке приходилось только вспоминать; место приготовилось к зимовке — кое-где ещё горел свет, но большинство заведений было закрыто и заколочено на межсезонье. Когда я добрался до конца полосы и въехал на пустую во всём остальном парковку с растрескавшимся асфальтом, сквозь который пробивались сорняки, я задался вопросом — сколько людей ещё может здесь оставаться? И что касается тех немногих, кто действительно оставался, — оставалось только предположить, что им просто некуда было идти.

Выйдя из машины и обходя к багажнику за чемоданом, я