— Можно мне?

Председатель кивнул.

Мария подняла голову, и я увидел, что её пальцы, сжимающие край серого плаща, слегка побелели от напряжения. Голос казался спокойным, если не вслушиваться более внимательно.

— Инквизитор Воронов ворвался в зал, когда мы уже не надеялись выжить. Он принял на себя удар двух магов, прикрыл нас, вывел из-под обстрела, — девушка говорила чуть быстрее, чем нужно, и один раз споткнулась на полуслове, но продолжила. — Затем появился маг высокого уровня. Воронов сражался с ним один. Когда враг взорвал себя, Воронов встал между нами и взрывом. Он закрыл нас собой.

Она замолчала. Выдохнула чуть слышно.

— Если бы он ждал, нас бы не было.

Пономаренко вскочил.

— Она сговорилась с ним! Дочь разорившегося барона, ей лишь бы выслужиться!

— Господин Пономаренко, сядьте, — жёстко сказал председатель.

Пономаренко сел. Пальцы снова нашли пуговицу.

Я смотрел на Марию. Она стояла прямо, взгляд уверенный, ладонь по-прежнему на плече Ирины. Значит, вот как. Она только вчера чуть не погибла, а сегодня публично пошла против Пономаренко. Это не расчёт. Расчётливый человек на её месте дал бы размытые показания, сослался на шок, запутался в деталях. Она этого не сделала.

Почему?

Судьи удалились. Я подошёл к окну и посмотрел в парк. Протокол с показаниями уже убитого человека мог перевесить всё… или не перевесить, если у Пономаренко в совете есть свои люди. Я не знал, есть ли. Именно это и было неприятно.

Через десять минут судьи вернулись.

— Инквизитор Воронов, — председатель говорил ровно, — учитывая ваши прошлые заслуги, показания свидетелей и процессуальные нарушения, допущенные стороной обвинения, вы отстраняетесь от службы на одну неделю, лишаетесь квартальной премии и получаете выговор за нарушение субординации. Оружие надлежит сдать в технический отдел. Вопрос о подложном протоколе передаётся на внутреннее расследование.

Последнюю фразу он произнёс, глядя не на меня, а на Пономаренко.

Пономаренко зло посмотрел в сторону и вышел, хлопнув дверью.

Лучше, чем я ожидал. Значительно лучше.

В коридоре меня ждали четыре практиканта.

— Спасибо, мастер Воронов. Вы нам жизнь спасли.

— Теперь ваша очередь, — улыбнувшись, пошутил я.

Ирина подошла с реверансом: плавным, аристократичным, заученным с детства.

— Игорь Юрьевич, я хочу извиниться за своё… неуверенное выступление. Я очень волновалась. Но я бесконечно благодарна. Род Никитиных всегда помнит добро, обращайтесь, если понадобится помощь.

Я кивнул. Графская дочка, пятая по счёту. Связи есть, денег нет, но связи иногда важнее.

Ирина отошла, и передо мной оказалась Мария.

Она не делала реверансов. Просто смотрела своими голубыми глазами, и в них было что-то такое, от чего становилось не по себе. Словно она видела меня насквозь. Или проверяла. Разница невелика.

— Спасибо, — тихо сказала девушка и протянула руку.

Я взял её ладонь.

И остановился.

Пульса не было.

Я не сразу понял, что именно почувствовал, точнее, не почувствовал. Маг жизни ощущает чужой пульс при рукопожатии так же, как обычный человек ощущает тепло. Это фоновое, автоматическое, как дыхание. Ты не думаешь об этом, а просто знаешь. Сейчас я не знал ничего. Её запястье под моими пальцами было живым, тёплым, но пустым.

Я незаметно чуть усилил контакт, на долю секунды.

Тишина.

Человек без пульса — это труп. Или маг земли в состоянии полной нирваны со своей стихией. Или кто-то, кто умеет блокировать физиологические сигналы так, как это умеют делать маги жизни очень высокого уровня. Или…

Рука Марии дрогнула.

И пульс появился. Ровный, спокойный, как будто всегда был. Я даже усомнился: может, просто не сразу нашёл точку? Устал, рука задеревенела после вчерашнего?

Блондинка смотрела на меня. Ровно. Спокойно.

Слишком спокойно для человека, который вчера был на волоске от смерти. Слишком спокойно для человека, который только что публично рискнул своей будущей карьерой.

— Вы хорошо держались, — сказал я, стараясь не выдать своей настороженности. — Очень хладнокровно. Не каждая практикантка сохраняет самообладание в такой переделке.

На секунду её глаза чуть расширились. Что-то мелькнуло в них. Она поняла, что я говорю не о совете.

Потом Мария быстро отдёрнула руку.

— Мне пора. Ещё раз спасибо.

Ирина подхватила её под локоть, и девушки ушли. Догнали своих коллег по практике. Я смотрел им вслед.

Пульс. Его не было, а потом был. Это не усталость и не задеревеневшие пальцы. Я прожил с магией жизни тринадцать лет. Я знаю, что такое рукопожатие без пульса.

Вопрос в том, знает ли она, что я это заметил.

И второй вопрос, который не давал мне покоя: зачем Мария выступила на совете против Пономаренко, если умнее всего было бы не высовываться?

Вскоре я уже спускался по лестнице на цокольный этаж. Здесь было царство технарей снабжения. Длинные коридоры, тусклый свет электрических ламп, запах машинного масла и канифоли. Из-за дверей доносилось жужжание станков, звон металла, иногда приглушённые ругательства.

Мастерская Киселёва — это хаос, организованный по законам, понятным только ему. На верстаках громоздились детали механизмов, разобранные артефакты, колбы с реактивами. И над всем этим, склонившись, в больших бинокулярных очках, сидел Павел Дмитриевич Киселёв — невысокий, сухонький, в халате, прожжённом во многих местах.

Я кашлянул.

— Паш, привет.

Он дёрнулся, едва не выронил пинцет, обернулся. Увидел меня, и лицо расплылось в улыбке.

— Игорёк! Не подкрадывайся так больше, я же ценные вещи могу повредить!

Друг отложил пинцет, поднял очки на лоб и протёр глаза.

— А я всё слышал. Ты там, говорят, Пономаренко в челюсть съездил? — невольно засмеялся он. — Молодец. Давно пора. Я б и сам, да сил не хватит, он меня одной левой уложит.

— Назначили за это неделю отстранения, — сказал я.

— Ерунда! Отдохнёшь зато.

Пока Паша говорил, мой взгляд скользнул в угол мастерской. Там стояла рама мотоцикла: голый хребет без обшивки, с торчащими крепёжными ушами и пустыми гнёздами под двигатель. Я знал эту раму. Она до этого была у Паши в подсобке месяцев восемь, а, может, и все десять.

— Двигатель наконец пришёл? — кивнул я в ту сторону.

Павел немедленно оживился.

— Вчера распаковал. Спецзаказ из колоний. Четыре цилиндра, рядный спортивный блок под форсировку, — друг помолчал и добавил с видом человека, который долго ждал момента произнести это вслух. — Расчётная мощность двести лошадиных сил.

Я посмотрел на раму. Потом на Пашу.

— Двести?

— Двести, — подтвердил он без улыбки. — Это не баловство. Полтора года делал расчёты под это шасси. Рама усиленная, геометрия переработана, тормоза под заказ. Когда закончу — это будет самый быстрый мотоцикл в империи. Возможно, даже в мире.

Последнее он