что ж, товарищ, вот вы и добегались, ― произнёс один из них, ― проследуйте за нами в отделение.

* * * * *

Уже когда мы вышли из здания университета, я прочёл на нём МИУ вместо привычного ГУУ. Уже будучи на заднем сидении жигулей, я осознал, что это вовсе не тот год, о котором я думал изначально. И уже по прибытию в отделение, я краем глаза увидел кусочек газеты, где было написано:

«Товарищи, с новым1980-м годом!».

До меня окончательно дошло, что вокруг вообще происходило, и куда я попал. Стало понятно, почему не было Главного учебного корпуса. Его построят лишь через пятнадцать лет в 1995 году. Вместе с ним не было и Центра учебно-воспитательных программ, не было бизнес-центра на территории университета.

Но это значило, что тут всё ещё были прекрасные, раскидистые яблоневые сады, которые полностью вырубили уже в двухтысячных. Здесь также наверняка остались сады сирени, которая зацветёт в мае и будет радовать всех аллергиков вуза своим бесподобным запахом.

― Значит, 1980-й год, говорите, ― выдохнув, произнёс я.

― Ты гляди на него, ― произнёс милиционер, ― До белочки допился.

― Я уже давно протрезвел, ― вздохнул я, ― Слушайте, товарищи милиционеры. Отпустите, а? Стыдоба-то какая.

Мне было так грустно находиться в отделении, что хотелось лезть на стену от позора. В прошлой жизни меня с милицией связывал разве что интернет. Ни разу в жизни меня не останавливали на улице. И уж тем более никогда не привозили в отделение.

― А чего стыдиться, Поршнев? Ты у нас гость частый, репутация у тебя дурная. Вот и посидишь. Новый год продолжишь праздновать, как протрезвеешь.

― Частый? ― искренне удивился я.

― Ну точно до белки допился, Васильич, ― хмыкнул первый, ― Может его двое суток подержать?

― А сами что делать будем? Бдеть двое суток? Посидит несколько часов и хватит. Безобидный он, если его палочкой не тыкать, ― пробубнил Васильич.

Ну приплыли, я ещё и по отделениям ходок. Ужас. Просто ужас. Нет, с этим надо однозначно завязывать. И не просто потому, что мне не нравилась сложившаяся ситуация.

На дворе 1980-й год. Социалистический строй, никаких технологий, интернета и прочего. Если я вылечу из универа, у меня не просто не будет никаких возможностей. Я потеряю доступ к библиотеке, к базе научных знаний.

Я не смогу заниматься любимым делом. Отправлюсь прямиком на зону или в Сибирь на заработки. Я ничего не имел против реальных работяг и глубоко уважал их труд. Но и присоединяться к ним не было никакого желания.

Мне нужно было конспектировать, конспектировать, конспектировать. Как завещал батюшка Ленин. Меня не интересовали интриги, меня не интересовала политика, меня не интересовали гулянки, попойки и даже вкусная еда.

Меня интересовала моя карьера учёного, которую я профукал, померев в прошлой жизни.

Эх, кажись, Додонова сильно расстроилась. Подумать только, секунду назад она призналась мне в своих чувствах, а в следующее мгновение меня перемолотило под колёсами автобуса.

Готов поспорить, что это был автобус с гармошкой. Двухсекционный. Потому что с моей удачей в прошлой жизни, я не мог рассчитывать на смерть под четырьмя колёсами. Должны были быть все шесть.

Бедная Дашка. Такое увидеть своими глазами никому не пожелаешь. Но что поделать, у меня теперь появился второй шанс.

И внезапно, я начал улыбаться во все зубы. Да так искренне и самозабвенно, что милиционеры покрутили пальцами у виска, и махнули руками.

1980-й год. Московский институт управления. И я, который знает всё про свой любимый универ, знает все предметы на зубок и уже когда-то защитил кандидатскую.

Я сделаю самую блистательную карьеру учёного в истории этого вуза. Надо лишь разобраться с хвостами по учёбе. Плёвое дело.

Глава 3

― Двадцать четыре хвоста?!

Я заорал от ужаса, когда увидел свою зачётку днём первого января.

― Двадцать четыре?! И всё это закрыть за семестр?!

Внезапно зашёл мой сосед по общежитию и бросил сумку в угол.

― Ты чего орёшь, Порш? Давно зачётку не открывал?

― ДВАДЦАТЬ! ЧЕТЫРЕ! ХВОСТА! ― я чуть ли не рыдал.

Даже будучи всемогущим всезнайкой, который мог прогнать каждого студента по большинству дисциплин, тыкая его носом в ошибки, закрыть двадцать четыре долга было нереально.

И как только я вообще доучился до пятого курса? Это же просто нонсенс! Да меня должны были пинком под зад выкинуть отсюда уже с десятью хвостами.

― Высшая математика?! ― воскликнул я. ― Матан же на первом курсе сдают.

― Ну да, ты с первого курса эту соплю тянешь, ― улыбнулся Артём, ― Я тебе миллион раз говорил, чтобы ты нормально подготовился.

Это было плохо. Очень плохо. Единственный из всех предметов, который мне не просто не давался, а оставался тайной за семью печатями ― была высшая математика.

― Плохо, плохо, как же плохо, ― бубнил я себе под нос.

― Ты же всё равно хотел отчисляться, ― пожал плечами Артём, ― Ты даже маму просил за тебя больше не вписываться.

― Что?

― Мда, ты, я гляжу, долго отходишь от Нового года, ― вздохнул он, ― Фамилия у тебя какая?

― Поршнев.

― А Поршнев это кто?

И тут у меня проснулось важнейшее воспоминание. Поршнев ― это ректор МИУ! Ну конечно же. Только подумать, я переродился в теле родственника Поршнева? Быть того не могло.

― Ректор нашего университета! ― выпалил я.

Артём нахмурился.

― Нет же, ― он махнул рукой, ― это секретарь парткома МИЭС.

Точно, он станет ректором вуза только через шесть лет.

― Ты же сам мне рассказывал, что твой отец ему братом приходится.

Всё становилось гораздо понятнее. Мои родители буквально вписывались за меня все четыре года через Поршнева. А он помогал мне за счёт своих связей в образовательной системе СССР. Теперь понятно, как я продержался здесь так долго.

И в качестве благодарности я планировал бросить учёбу? Немыслимо. Каким же я был бессовестным засранцем.

― Точно, спасибо.

― Тебя иногда не узнать, ― буркнул он, ― На тренировку завтра пойдёшь? Реваз Леванович тебя ждёт. Соревы скоро, надо готовиться.

― О, нет, нет, мне некогда.

― В смысле некогда? Если ты победишь на соревнованиях, тебя могут взять в сборную. Алё, спортивная стипендия! Не, не интересует?

― Не, ― твёрдо ответил я, ― у меня другие планы. Передай этому, как его, Львовичу…

― Левановичу, ― поправил