Удивительные существа женщины! Среди них попадаются и такие, для которых любовник – в сего лишь комфортное дополнение к удачному замужеству, что-то вроде затейливого молдинга на скромном средстве передвижения, а если нет машины, то и молдинг уже ни к чему.

У Гены, по ее рассказам, в последнее время были серьезные неприятности. Местные журналисты раскопали его давние махинации с казенными деньгами, отпущенными для ремонта школьных зданий. Раньше на такие пустяки не обратили бы внимания, но Сенсей на прошлогодней встрече с врачами Госнадзора бросил загадочную фразу о том, что ребенок с немытыми руками – это дизентерия, а чиновник с грязными лапами – это нары. Надо самоочищаться! И во всех субъектах Российской Федерации – от Смоленска до Владивостока губернаторы стали прикидывать, за счет кого оздоровить ряды. В Тихославле наметили две сакральные жертвы, выбор был между Геной и начальником ЖКХ, его-то в конце концов и взяли, устроив показательное маски-шоу. В тайнике на даче нашли два чемодана валюты – в одном доллары, в другом – евро. Обнаружили еще большую спортивную сумку с юанями. Остальное продвинутый казнокрад успел перевести в биткоины, а бумажку с кодом доступа перед арестом сжевал. Трубину повезло. Вроде бы гроза миновала, обошлось, живи, радуйся, балуй жену, служи Отечеству, умеренно и аккуратно подворовывая. Но, видимо, месяцы нервного ожидания, когда от сигнала домофона вздрагиваешь, как от воздушной тревоги, не прошли для Гены бесследно. Или вы думали, у расхитителя госсобственности нет сердца? Есть, есть, и оно, поверьте, гораздо ранимее, чем у честного обывателя, который не боится обысков и спит по ночам без задних ног, словно выключенный из розетки.

42. Чертог чертей

Дойдя до «зимнего сада», я сел в кресло, чтобы сосредоточиться и обдумать ситуацию. В голове царили смятение и неразбериха. Ну и дела, ну и денек! Постепенно усилием воли мне удалось то, что Сенсей сделал с Россией, а именно: превратить внутренний бардак в строго управляемый хаос. Теперь можно подумать и о будущем.

Мимо в сопровождении новенькой помрежки проковылял писатель Павел Водолейкин, похожий на унылого тучного доцента, которому никогда не стать доктором наук. Полжизни он носил портфель за академиком Толкачевым, крупнейшим в мире специалистом по искусственным парковым руинам, а потом вдруг опубликовал роман «Эвкалипт». Книгу, по-моему, до конца так никто и не дочитал, даже авторы восторженных рецензий, но восхищаться этим шедевром – такой же верный признак интеллигентности, как лежащий на прикроватной тумбочке том Шпенглера, годами заложенный в одном и том же месте. Слава богу, беседовать с этим занудой буду не я, а ведущий рубрики «Литобоз» Юлик Шарков, немолодой юноша, изнуренный ежеминутной неискренностью, как галерный раб пудовым веслом.

Следом прошаркал в туалет Митя Кувандыкин. Он как-то странно глянул на меня, спросив между делом:

– Облом?

– А что, так заметно?

– Еще бы! Лицо – зеркало не только души, но и тела, особенно причинно-следственных органов.

– Тебе показалось, – улыбнулся я, подумав: «Вот ведь человек! Столько пьет, а мозги работают как часы!»

– Возможно, что и так… – ухмыльнулся он, продолжив путь к облегчению.

Я сидел в оранжерее, обуреваемый странными ощущениями. С одной стороны, мне было искренне жаль бедную Славу, с другой, плоть, взбодренная «Елды-батыром» и настроенная на праздник соития, обидчиво затомилась, обманутая в своих ожиданиях. Я мысленно корил себя за душевную черствость, гендерный эгоизм, постыдную похоть, но либидо – это вольная птица, ей тесно в клетке традиционной морали, оно иной раз способно на такое, от чего нравственный закон внутри нас содрогается, будто советская стиральная машина «Обь» при отжиме. «Твою круглую терпкую грудь заберу я одним поцелуем!» (Юрий Кузнецов).

Тем временем снова появился Митя, на ходу проверяя молнию на брюках. В последнее время он начал страдать бытовой забывчивостью, я сам не раз тихонько советовал ему «поправить галстук», хотя он их сроду не носил. Как это сочетается с остротой мышления и хищной наблюдательностью? Загадка…

– Ты зря это сделал, – пробормотал старший редактор, остановившись возле меня.

– Почему?

– У Муловой большие связи. – Как у Золушкиной мачехи? – Круче!

– И что?

– Ничего. Думай! Тебе годков-то сколько? Выпрут – куда пойдешь? На Донишевского больше не рассчитывай.

Он хромая утка, а может, уже и подстреленная. Время есть?

– Теперь торопиться некуда.

– Выпить хочешь?

– Не откажусь.

– Пошли, еретик!

– Зайду через десять минут – Дон просил к нему заглянуть после эфира.

– Попробуй, хотя не советую…

Митя поплелся в свой кабинет, а я направился в приемную к Боре, на ходу придумывая изящный зачин к просьбе одолжить для начала десять тысяч евро на бедность. Не рассказывать же ему, что эту сумму моя непутевая внучка проиграла в покер венским башибузукам. Говорил же вещий Сенсей среднему классу: «Учите детей в России, не отправляйте за границу, пыль потом в судах замучаетесь глотать!» Не послушались, вот и результат…

Войдя в высокие резные двери, я понял: случилось самое страшное. Лика стояла у подоконника и, отвернувшись к окну, курила, чего раньше себе никогда в приемной не позволяла, так как Дон смолоду не выносит табака. Девушка была в черном офисном костюме с коротким жакетом, открывавшим вид на шедевральные ягодицы, бескомпромиссно обтянутые эластичными брюками. Она чем-то напомнила мне юную Марину Резникову, защищавшую от меня когда-то свою невинность из последних сил, как советский десант Малую землю. Юная любовница, подумал я, похожая на постаревшую любимую жену, – это ли не пример счастливого и прочного брака!

– Зайду? – на всякий случай спросил я, хотя принадлежал к числу немногих сотрудников, имевших негласное право тревожить шефа без предварительной записи.

Не дождавшись ответа, я просунул голову в кабинет:

– Можно, Борис Леонидович?

Дон даже не обратил на меня внимания. Он сидел за своим обширным столом, уставившись на маленький кнопочный мобильник сверхважной связи, защищенной от прослушивания и любого проникновения в базу. Для общения с простыми смертными предназначался «кореец» – навороченный смартфон со складным экраном. Тихо, на цыпочках я зашел и встал на ковре, ожидая, когда однокашник меня заметит.

Кабинет Донишевского был полон нечистой силы, главный редактор много лет коллекционировал чертей, они стояли в застекленных шкафах и на стеллажах вдоль стен. Бесы были разных размеров, от крошечных до внушительных, имелись даже напольные экземпляры, вроде Мефистофеля, играющего на мандолине. Сделаны они были из металла, дерева, камня, стекла, фарфора, янтаря, папье-маше, пластмассы и других, порой экзотических материалов: марципана, крокодиловой кожи… В запирающейся витрине хранились черти из золота, серебра и полудрагоценных