и птичка-невеличка, но тоже калории. Дальняя родня курице — потому из нее сделали жидковатый бульон по полкружки на брата, а тушку обглодали до косточек.

В общем, дошли без больших проблем, преодолев текущие. Встретили нас… ну не скажу: как римских триумфаторов, но с глубочайшим почтением. Известие о нашем успехе по радио достигло уже отряда.

Мы утолили голод, отоспались, отлежались, отдохнули. А через сутки отряд вывели на торжественное построение.

В полномочиях нашего отрядного начальства было объявить благодарность. Что и было сделано. Лично для меня — уже вторая. Что касается наград более весомых, то Пашков перед строем сообщил: представления на отличившихся уйдут по инстанциям.

Тут он вроде бы еще что-то хотел сказать, но осадил себя. Мне показалось, чуть было не сказал: «…а уж там, наверху, будут решать…» Но спохватился, сочтя это некорректным.

Можно его понять. Я-то прекрасно знаю, как такое бывает. Начальство любит «срезать» статус награды — дабы показать, что оно, начальство, не даром свой хлеб ест. Представят человека к ордену Ленина — снизят до Красного Знамени. Представят к «Знамени» — подрежут до «Знака Почета», если в мирное время, или до «Красной Звезды» во время войны… И так дальше в том же духе.

Вот Пашков и притормозил себя на полуслове. Что, по сути, верно. Ну, а кто как понял командира, тот так и понял. У меня в душе поселилось приятное ожидание награды. Но я себя этим не волновал. Будь, что будет.

Потекли будни. Наш личный состав уверенно разрастался. Агентурная и пропагандная работа приносила плоды. Слухи о партизанском отряде «За Родину!» расползались по окрестностям. Безусловно — если не знали, то догадывались о нас немецкие власти. Наши диверсии — дерзкие и болезненные для оккупантов — вот они, налицо. И германские власти, военные и полицейские — наверняка уже искали ходы к борьбе с нашим отрядом.

Но пока это было у них на уровне «иди туда, не знаю куда». А неуловимое для врагов «сарафанное радио» передавало информацию куда точнее. Люди вроде седобородого старосты — они свое дело делали. И жители снабжали нас необходимыми ресурсами, и молодежь, да и не очень молодежь, а все, кто не хотел мириться с отвратным немецким «орднунгом», кто не терпел оккупантов над собой — все они стремились к нам.

И вот уже наш окруженный непролазными лесами, болотами лагерь стал нам тесен. В землянки вынуждены были набиваться до того, что там не повернуться… Словом, базу надо было расширять. Имеющуюся мы начали перерастать.

А я, помимо всего прочего, не забывал о предательстве отряда «За Родину!» зимой 1942 года. Помнил о том, что мне надо разыскать этого предателя. Что он, возможно, уже здесь. Что этот человек может быть как мужчиной, так и женщиной. Что поначалу он вовсе не собирался предавать. И был самым обычным партизаном, твердо желающим сражаться с захватчиками. И сражавшимся. Храбро, искренне, беспощадно к врагам. Но обстоятельства повернулись трагически. Его поставили перед выбором: или сдай отряд, или уничтожим всю твою семью. Могло такое быть? Да запросто. Не дай Бог такое пережить. Никто не сможет поручиться за себя: как бы он повел себя в данной ситуации…

Думал я об этом, не упуская прочих вариантов. Что предателем может оказаться кто-то из бывших пленных. Или, что предатель в самом деле предатель, ненавидящий Советскую власть. И он проник в отряд либо по заданию немецких спецслужб, либо по велению черной души. И теперь уже здесь, среди нас. Рядом, плечом к плечу. Ест из одного котелка, спит в одной землянке с теми, к кому питает лютую злобу. Но вынужден притворяться. Улыбаться нам, демонстрировать дружелюбие. И наши ребята не знают, какая страшная гадина существует бок о бок с нами…

И я часто вспоминал Веревкина. Задал он мне загадку. Действительно — зачем ему так странно бежать? Меня он не сдал. Хотел бы это сделать — сделал бы за минуту. Нет. У него был какой-то свой план, своя цель, непохожая на предательство.

В этом мне тоже предстоит разобраться.

Пока ответов не было. С Рексом мы дружно эту тему ворочали и так, и этак, но не находили ничего.

«Ты знаешь, — говорил он, — я стараюсь угадать того, кто боится. Или весь спрятался, ушел в себя. Вот Веревкин был такой. Я это чувствую».

«Это не обязательно враг, — рассуждал я. — Может ведь просто человек скрытный. Пережил много такого, о чем ни он сам вспоминать не хочет, ни обсуждать с кем-то. Война ведь!»

«Понимаю, хозяин. Жизнь сложная вещь».

Так шли дни и недели. Зима прочно взял свое. В минно-взрывном подразделении мы вновь остались вдвоем с Михалычем. Но чутье подсказывало мне, что близок день, когда мне предстоит очередное спецзадание. Я постепенно, но уверенно приобретал специализацию разведчика.

И вот этот день настал. Меня вызвал командир.

То есть, точнее будет сказать — это вновь был дуэт: командир и комиссар. Пашков и Денисов.

Разговор был короткий, без предисловий.

— Крылов, — сказал командир. — Мы тут посоветовались и решили…

Задание касалось не меня одного. Меня и Зои. Нам предстояло вернуться в Псков и легализоваться там под видом жителей оккупированного города. Вновь под руководством Зоиной тетки Анны Петровны.

Я не задавал вопросы, понимая, что сейчас это ни к чему. Сейчас мне надо слушать и выполнять.

Мы вновь должны с ней пересечься на том же месте, где расстались. Вновь она будет в командировке. На той же трехтонке ЗИС-5, с тем же надежным шофером.

— Риск есть, — добавил Денисов, — но куда же сейчас без риска…

Старший лейтенант с неудовольствием покосился на комиссара. Считал, видно, что эти слова лишние. Правильные, но лишние.

Вообще не нужно было слов, кроме приказа. А он таков: маршрут через лес примерно на то место, где когда-то мы высадились по пути в Порхов. А теперь обратный рейс. Сотрудница управы в качестве экспедитора возит разные грузы. Нормально. Они с водителем подхватывают нас и везут в Псков.

— Задача понятна? — спросил Пашков.

— Так точно.

— Вопросы?

— Рекс, — сказал я.

— Никаких Рексов, — нахмурился командир. — Здесь останется.

Ага, как же. Останется он…

Но спорить я, естественно, не стал. А с Рексом «поговорили» по-своему. Когда мы с Зоей отправимся через лес, он незаметно покинет лагерь, сопроводит нас. В машину я его подсажу.

Конечно, это нарушение приказа, но я мысленно оправдал себя «разумной инициативой». Про