И еще раньше… когда я, свежеиницированный маг второй ступени, верил, будто смогу забороть князя Чугая. На самом деле даже если бы я тогда обрел не вторую, а двести двадцать вторую ступень, и еще притащил бы пару ядерных бомб в карманах, с головы Чугая не упало бы ни волоса. С тем же успехом можно вести армию в бой за то, чтобы изменить значение числа π. Йар-хасут, которые действуют согласно условиям сделки — все равно что закон природы.

Вот оно как! Возвращаю 'татаринов’на предохранитель и плюхаюсь в кресло, закинув ногу на ногу.

— Слушай, Липочка, а какой смысл вообще тебе так здорово выглядеть, если это все равно… одна видимость? Ты теперь будешь жить вечно, да? Но разве это можно назвать жизнью? Станешь вечно собирать чужие чувства и воспоминания, как бомжиха на помойке — пустые бутылки…

— А это не твоего ума дело, Егор.

Молодая старуха недовольно кривит губы. Может, насчет эмоций я погорячился — она и правда раздосадована. Хотела спровоцировать меня на выстрел. Я ведь тогда действительно стал бы убийцей, пусть и несостоявшимся… так даже обиднее. Психологические игры, ять…

— Я знаю, что вы покопались в моем сейфе, — цедит Олимпиада. — Весьма предосудительный поступок. А главное — бесполезный. Ты должен понимать, что информация скопирована в надежное место. Но мы же не хотим испортить этим молодым магам будущее, правда, Егор?

Ну да, старуха еще не знает, что файлы с записями удалены из облачного хранилища. Что ж, не буду портить ей сюрприз. Вряд ли она проверяет их каждый день, так что пусть какое-то время проведет в уверенности, что все у нее под контролем. Это стоит минуты морального торжества, которую я мог бы получить прямо сейчас. Пытаюсь придать своему голосу нотку неуверенности:

— Чего ты от меня хочешь, что я должен сделать?

— Ты должен ровным счетом ничего не делать, Егорушка, — Олимпиада тепло, душевно улыбается. — С минуты на минуту прибудет опричная инспекция. Спокойно и честно рассказывай все как было… по эту сторону, понимаешь меня? Инцидент на то и инцидент, чтобы просто произойти. Хтонь-матушка непредсказуема, а защита колонии, должно быть, обветшала. Уверена, ты и твои друзья сражались героически, это отличный повод поднять вопрос о вашем досрочном освобождении. А дела Изгноя государевых людей не касаются. Понимаешь меня, Егор?

— Чего тут не понять.

Как то ни странно, в этом я вполне с Олимпиадой солидарен — ни к чему втягивать власти в наши… внутренние дела.

— Вот и славно. Ты такой умный мальчик, Егор… Не веришь, наверное — но я в самом деле не желаю тебе зла. У тебя вся жизнь впереди, так постарайся же не испортить ее. А теперь ступай.

Ухожу, не прощаясь. Обойдемся без политесов.

Едва я выхожу из корпуса, небо наполняется низким гулом, но в этот раз у него самое что ни на есть немагическое происхождение: это пять… нет, семь конвертопланов. Определяю по раскраске машин: спасатели, парамедики, опричные боевики и инспектора. Явились — не запылились…

Ладно, эти уж как-нибудь управятся без меня. Я наконец доберусь до койки.

* * *

С нашествием тварей из аномалии было покончено, и нас затопила хтонь иного плана — бюрократическая. В колонии стало не протолкнуться от разного рода чиновников: дознавателей, ревизоров, экспертов по аномальной активности, санитарных, медицинских и пожарных инспекторов. Прибыли еще какие-то педагоги-методисты и социальные психологи, о существовании которых раньше никто не подозревал. Все они бесконечно задавали вопросы, заполняли чертову прорву документов, затянули все красно-белой лентой и табличками вроде «Не входить», «Зона следственных действий», «Особая санитарная обработка» — нечеловечески бесило, когда они перегораживали проходы в уборную. Но сильнее всех достала непомерно активная дамочка, которая составляла двухсотстраничный отчет о «морально-психологическом климате в коллективе». Быстро сделалось ясно, что до ее прибытия этот климат был в общем-то ничего, терпимый.

Разумеется, вся эта ученая и бюрократическая рать о причинах Инцидента ничего не выяснила, зато все наши действия были восстановлены поминутно, чтобы, как водится, разобраться как следует и наказать кого попало. Крайним за неготовность учреждения к чрезвычайной ситуации назначили старину Дормидонтыча. Его отстранили от должности, и он бродил повсюду с потерянным видом, обжигая нас полными горечи и отчаяния взорами.

Зато всем, кто участвовал в спасательной операции, вышло поощрение. Ротмистра Леху повысили до майора — он таки выбился из обер-офицеров в штаб-офицеры, хотя мордастый мужик в телевизоре и обещал, что этого никогда не произойдет. Отличившимся при обороне колонии почти прямым текстом обещали скорое досрочное освобождение — разумеется, в том числе мне и моей команде, кроме Саратова, который и так уже со дня на день должен был выйти на волю. По всему выходило, что следующий учебный год Тарская колония встретит без нас.

Но главным героем оказался Немцов с его действиями по защите воспитанников. К нему дважды приезжали большие группы фриковатого вида дядечек и тетечек из государственных научных структур — здесь это называлось Ученая Стража. Все это было, конечно, ужасно секретно, но слухами Твердь полнится — кажется, нашему преподавателю магии настойчиво предлагали досрочное освобождение и важную должность в какой-то престижной конторе. Пелагея ходила с красными глазами и разговаривала неестественно ровным голосом; жаль было ее, она ведь тоже как кремень себя проявила в чрезвычайной ситуации, несколько жизней спасла — все раненые в Инциденте уже встали на ноги. Да и колонию в целом было жаль, у Немцова, конечно, хватает своих тараканов — но где найти преподавателя ему на замену? И в целом без него будет уже… не то. Но понятно, что ему следует в первую очередь думать о себе — не старый еще мужик, башковитый, талантливый. Не тухнуть же ему всю жизнь в наших пердях, обучая юных уголовников основам академической магии.

Единственное, в чем все мы дружно соврали, и сокамерники Немцова нас с этом поддержали — доложили, будто нашли карцер номер семь пустым. Бугрова записали в пропавшие без вести при Инциденте, о Бледном и вовсе никто не вспомнил. Я больше о них не слышал — и надеялся не услышать никогда.

За всей этой суетой я совершенно позабыл про Колю Гнедича. Он со своими приспешниками засел на вилле и не высовывался оттуда. Однако в пятницу Щука разыскал меня в столовой и сказал:

— Дядюшка тебя кличет, срочное дело, говорит.

— Он там как, трезвый?

— Не поверишь — как стеклышко!

— Ладно, доем