мной что-то случилось. А сейчас это практически невозможно. Мама умерла десять лет назад, а отец уехал с новой семьёй в другую страну. Честно говоря, мы почти не общаемся.

Они не общались не «почти», а «совсем». Клим совершенно шкурно обиделся на отца, когда тот разменял общую большую квартиру, выделив сыну маленькую комнатку в гадкой коммуналке. В новом браке у отца родилось трое детей — очень быстро, как у кроликов, один за другим, и им, естественно, нужна была жилплощадь побольше. А затем след отцовской многодетной семьи и вовсе растворился в дебрях чужой страны.

Елена Михайловна не стала уточнять, но неожиданно спросила:

— Вам знакомо такое понятие, как селективная амнезия?

— Что-то… Немного…

Это было правдой. Конечно, Азаров слышал про амнезию. А селективная явно означало выборочную. Елена Михайловна намекает, он забыл нечто важное, случившееся с ним тем летом?

— Вообще-то, — доверительно произнесла врач, — понятие в среде специалистов неоднозначное и спорное. Кто-то говорит, что это трудно диагностируемый феномен, а кто-то вообще уверен: невозможно исключить из памяти отдельные воспоминания. Если только речь не идёт о внешних или внутренних дефектах. Например, о физических повреждениях мозга. Где вы жили в детстве? Я постараюсь выяснить по месту жительства, не было ли у вас серьёзных физических травм.

— А вы? — зачем-то поинтересовался Клим. — Что вы думаете о селективной амнезии?

Странно, но разговор уводил его куда-то прочь от этой комнаты, от бледного лица Эрики, кровавых пятен на платье… Словно ничего такого ужасного никогда не было, а они с красивой, уверенной в себе, умной женщиной и в самом деле сидели за столиком летнего кафе и непринуждённо болтали о всяких интересных психологических вещах. Флиртовали — не так чтобы отчаянно и напропалую, а дозировано, с выверенной игрой и полным пониманием, куда она их ведёт.

Но казалось так, конечно, только Азарову. И он прекрасно осознавал это, просто хватался за хоть маленькую передышку для воспалённой души.

— До какого-то времени я считала, что это надуманное понятие, — покачала головой Елена Михайловна. — Но потом всё чаще и чаще сталкивалась с тем, как детские воспоминания у людей, переживших какую-то травму, возвращались, когда они становились взрослыми.

— Не трудно догадаться: вы подозреваете, что у меня в то лето случилось нечто травмирующее. И оно связано с… Эрикой…

— Она без сознания, но жива, — вдруг произнесла Елена Михайловна.

Клим уставился на неё с удивлением. Читает мысли?

— Это нетрудно, — улыбнулась женщина. — По паузе, по тому, как ваш голос дрогнул.

— И прогнозы?

— Просто успокойтесь сейчас на том, что у вашей подруги есть все шансы выжить, — ответила Елена Михайловна. — Попробуйте сосредоточиться на тех «ложных» воспоминаниях. О доме с качелями и уставшей женщиной в шезлонге.

— Как это поможет Эрике? — тоскливо спросил Клим.

— Я не уверена, что это поможет даже вам, — честно ответила Елена Михайловна. — Но попытаться стоит.

— Сейчас, наверное, вы будете меня гипнотизировать? Махать блестящим шариком перед глазами и всё такое?

— Не сегодня, — улыбнулась она. — Кроме того, массовое влияние гипноза слишком преувеличено. Он воздействует далеко не на всех. Мы просто знакомимся. Чтобы потом доверять друг другу.

— С чего начинать? — спросил Азаров.

Он уже рассказал ей всё, что мог.

— С велосипеда, — неожиданно выдала Елена Михайловна. — Погрузитесь в те детские ощущения, когда вы неслись на нём по городу. Ветер в лицо, звук звонка, камешки, разлетающиеся под колёсами. Вы уезжали далеко от дома? По асфальту или просто земле? Вспомните всё про велосипед.

— Странно, — признался Клим. — Зачем тут это?

Комната с мигающей лампой и летящие воспоминания совершенно не вязались друг с другом.

Объяснимо обследовать Клима на предмет адекватности и склонности к ассоциативному поведению, так это, кажется, называется. Интересно, Елена Михайловна — психиатр, который работает с кончеными психами в смирительных рубашках, или «киношный» психотерапевт: «Ложитесь на кушетку, вы хотите об этом поговорить, какие у вас были отношения с матерью»… Наверное, всё-таки серьёзный специалист.

— Я слышала, что у вас феноменальная фотографическая память. Это с детства? — она пропустила мимо ушей его последнюю фразу. Скорее всего, просто сделала вид, что не услышала.

Азаров покачал головой.

— Я не думал об этом. Кажется, пока мне не купили фотоаппарат, видел, как все.

Он вспомнил свой давний, получивший хоть маленькое, но признание снимок. Оскалившуюся Бимку. Наверное, это было впервые, когда мир развалился, а потом снова собрался из множества мелочей. И каждую из них Азаров чувствовал даже сейчас.

Клим сказал о Бимке Елене Михайловне.

— Это было до того, как вы потеряли велосипед или после?

— Точно — после, — ответил Клим.

И сам удивился. Потому что знал это наверняка.

— Я хочу, чтобы вы вспомнили, как потеряли велосипед. Когда, при каких обстоятельствах.

— Но какое отношение…

И тут Клим понял, что она невероятным магическим способом заговорила его кровоточащую боль. Это неожиданно ему не понравилось: боль укутывала, убаюкивала, защищала от внешнего мира. Сейчас действительность свалилась на него всеми своими безжалостно острыми гранями.

Елена Михайловна мягко перебила Клима:

— Понимаю, мои вопросы обескураживают, но я здесь для того, чтобы помочь вспомнить и вместе установить, насколько реально воспоминание о той, другой Эрике.

— Это важно? — спросил Клим.

— Очень. Очень важно. Возможно, именно тогда произошло что-то необъяснимое, травмирующее, чему вы стали свидетелем.

Клим закрыл глаза. Если важно, то он приложит неимоверные усилия, но постарается. Как бы глупо и нелепо это сейчас ни казалось.

— Дребезжание звонка, — сказал Азаров. — Он разболтался и звякал на каждой кочке. Но я не затягивал его. Мне нравилось, как он дребезжит. Таким ворчливым голосом, словно разговаривает со мной. Поэтому я ездил не по асфальту, а старался всё больше там, где его нет. Поэтому…

Клим открыл глаза от удивления, что он всё это, оказывается, и в самом деле помнит. Елена Михайловна внимательно, но мягко смотрела на него.

— Поэтому вы заезжали в районы на окраине города…

— Точно. Мне нравилось прорываться сквозь буераки, хоть я часто падал.

Засаднил старинный шрам на ноге. Горький привкус во рту, непонятная щекотка в животе.

— Что-то случилось? — спросила психиатр.

Наверное, он как-то изменился в лице. Клим поднял ладони, скованные наручниками, чтобы вытереть лоб. Казалось, это простое движение может разогнать сбившиеся в бестолковую кучу мысли.

— Резкий плач звонка, — сказал он. — И такая же резкая боль в ноге. Это было… У ворот Кош Мара. Я упал там… Мы называем так дом, в котором… все эти…

Он не хотел говорить «убийства». Потому что не собирался включать в цепь трагедий Эрику. Неожиданно Клима затрясло. Как если бы он внезапно из летнего зноя попал в