мы сюда не полезем! — кхазады заторопились наружу, они все выходили по очереди, говорили «данке», и «ауф видер зеен».

— Цены им нет, — сказал Табачников. — Надо брать! Ащ-щ-щ-щь, Комиссаров, тебе жить надоело? Чего ноги топчешь мне?

— Пойдем, Тимофей, во двор, обход сделаем, — по-собачьи склонил голову набок мохнатый егерь. — Пойдем-пойдем, дело обязательное! Тут сейчас все эти их сиятельства и наш хозяин будут вести Очень Важные Разговоры и решать Весьма Значительные Вопросы, и нашим меховым задницам тут делать нечего. Ваф-ваф-ваф-ф-ф-сех смыслах!

Христофор Радзивилл барабанил пальцами по столу. Бледный как смерть, но вполне живой Иеремия Михайлович Вишневецкий, благодаря каким-то неизвестным мне целительным чарам, наложенным супругой, уже пришел в себя и теперь сидел не на потолке — по своему обыкновению — а на стуле, чинно сложив руки на коленях. Ядвига рассматривала всех нас сквозь грани хрустального бокала и посмеивалась: наверняка, у меня там, в хрустале, было смешное и дурацкое лицо.

А я тоже ничего не говорил, я помалкивал и чувствовал себя отлично: крышу сделали, фасад скоро будет, чаю выпили с колбасой — чего же более? Черепушка над Горынью полетала, князюшко себе в горло руку по локоть запихал — ну так это все пустяки, дело житейское. Было да сплыло!

— Итак… Иеремия, я требую пояснений, — переменила позу Гражина Игоревна. — Мы все требуем! Расскажи, пожалуйста, каким это таким неожиданным образом вы вместе с этим умертвием в теле почившего в Бозе Кшиша едва не организовали рядом с уездным городом Аномалию?

— Однако! — только и смог сказать я, мигом подобравшись.

Ясины подозрения, оказывается, были небеспочвенны? Вечер переставал быть томным!

Глава 21

Детерминация

Яся держала меня за руку под столом, но в этом не было такой уж сильной необходимости — я не собирался срываться и психовать, это — не мой метод. Хотя, конечно, ее прикосновения всегда были мне приятны. А открывающаяся перед нами правда, в принципе, могла бы заставить меня сильно разочароваться в людях. Если бы я был ими очарован.

Нам даже не приходилось встревать в разговор: Гражина Игоревна справлялась на десять баллов. Даже пятисотлетний Радзивилл перед ней пасовал, не говоря уже о муженьке, так что клубочек разматывался, и коварный план сумасшедшего деда постепенно проявлялся перед нами во всей своей пугающей простоте.

Иеремия Михайлович действительно с трудом контролировал свой рассудок в последние годы. Но при этом — находил в таком положении вещей кое-какие плюсы: во-первых — от него отстали, во-вторых — его мозг не мог контролировать никто другой тоже! Вишневецкий ждал подходящего момента и обдумывал комбинацию, которая позволила бы ему в один момент излечиться, увеличить личное могущество и отомстить своим врагам. Его козырем в рукаве была Горынь со скрывающимся внутри личем. У них с Николаем Христофором Радзивиллом, оказывается, уже давненько установились если не приятельские, то партнерские отношения. Лич обещал помощь в избавлении от ментального паразита, Вишневецкий — сулил умертвию новое молодое тело. А сокровища — пополам! Поначалу он просто хотел скормить меня древнему некроманту, узнав о том, что я — наследник Пепеляевых-Гориновичей, но потом присмотрелся — и решил провернуть финт посложнее.

В мою пользу сыграл тот факт, что я не маг и не пустоцвет, а нулевка. Для вселения — цель очень средней привлекательности, особенно учитывая непростую личность попаданца, который всю жизнь являлся могущественным чародеем! А еще — имел значение конфликт с Кшиштофом Радзивиллом. Он — начинающий некромант, человек порочный и слабовольный — подходил на роль реципиента гораздо лучше, чем принципиальный учитель-нулевка. Да и искренняя симпатия ко мне со стороны любимой внучки произвела на князя Ярэму впечатление.

А на Радзивилла Черного произвели впечатление мои решительные действия в подземелье. Он, как и многие другие, поначалу думал, что я — очень удачливый нулевка, который завладел парой могучих артефактов, и сильно удивился, распознав во мне дракона. В любом случае, старый лич уже много-много лет нацеливался на кого-то из родичей, имея в планах заманить их к себе в подземелья роспуском слухов о сокровищах, при помощи Вишневецкого или любым иным способом… И шикарно воспользовался шансом, когда взял меня на пушку с этой дурацкой клятвой! Я — нулевка, мне плевать на проклятья! Однако, я катастрофически сглупил и просто повелся, испугавшись за потомков и родственников! А такие проклятья, оказывается, работают как электрическая цепь — разорви одно звено и все, нет никакого напряжения в сети! Так что подставился я знатно, повел себя по-кретински… И доставил-таки потомка к алчущему и жаждущему молодого тела предку. Точнее — доставил вместилище духа и сознания предка к этому самому потомку, если быть дотошным. Не так, чтобы и жалко Кшиштофа, если честно, но все равно — получилось как-то не по-христиански.

Но в нашей компании самым главным кретином был не я, а Иеремия Михайлович. Он в какой-то момент просто забыл про сокровища! Знал про лича, знал про ценное имущество — но информация про казну как-то покинула его княжескую голову. Ну, учитывая его состояние (и психическое, и финансовое) — оно, наверное, и не удивительно, хотя учитывая объемы богатства — все-таки удивительно. Подумаешь, триста кило золота и еще целая куча всяких украшений и серебряного старинного хлама!

За такую бесхозяйственность Гражина Игоревна хотела мужа уничтожить, но не стала, поскольку даже с учетом целительской волшбы Вишневецкий чувствовал себя не очень и выглядел как умирающий лебедь.

— Бог с тобой, посвятил его в рыцари — твое право, в конце концов, он Яську защитил. Но зачем разбазаривать имущество⁈ Нет, если бы не золото… Я же простила тебе этот клочок земли и полуразрушенный коттедж, — вздыхала княгиня. — Что такое двести гектаров, в конце концов… Я же лично, лично свою подпись поставила, а? Подумать только!

— Пятьсот, — наконец решил сказать я. — Пятьсот гектаров.

Меня очень интересовал момент их легкомысленного отношения к возможному Прорыву Хтони под носом у Вышемира, но этот вопрос я пока решил не озвучивать — со всем разберемся постепенно.

— Это как? — удивилась старшая Вишневецкая.

— От Ходкевичей прирезали, — сообщил я. — Он был должен Сапеге, а Сапега — мне.

— Какой хозяйственный мальчик… Э-э-э… То есть… — она помнила мою реакцию на это слово, так что смешалась, явно придумывая подходящее обращение.

— Дети в школе зовут меня Георгием Серафимовичем, — подсказал я. — Но это все пустяки. На самом деле