увидел высокую, статную женщину, зрелую блондинку с породистым лицом, которое живо напомнила мне Ясю. Только моя Яся была изящная и миленькая, а эта — напоминала грозную барыню, которая собственноручно крестьян на конюшне порет. Глаза ее метали громы и молнии! Неужели передо мной та самая бабушка, княгиня Корибут-Вишневецкая, деспот в юбке, гроза Збаражской юридики и притча во языцех? Однако, похоже — да! И она широкими мужскими шагами, придерживая подол тяжелого бархатного платья, двигалась через погасшие иероглифы и пиктограммы прямо к нам.

— Ольга Евгеньевна, — уголком рта проговорил я. — Кажется, для вас наступил подходящий момент удалиться. Есть возможность?

— То есть услуга исполнена? — так же тихо спросила она, косясь на Гражину Вишневецкую, которая приближалась с решительностью танковой армии.

— Услуга исполнена, — подтвердил я.

— Вуаля! — сказала Ольга Евгеньевна, встала и пошла прочь.

— Так! И где эта стерва? — удивленно огляделась бабушка Яси. — Только что ведь была здесь!

Я видел Заславскую прекрасно, она, особенно не торопясь, уходила с поляны, даже следы там, где снег не растаял, оставались! Но никто, кроме меня, этого не замечал! Христофор Радзивилл, кажется, пришел в себя и, шатаясь, тоже двигался к Вишневецкому. Яся бежала через поляну к нам. И никто, никто не видел Заславскую!

— Менталистка, — пояснил Гоша. — Отвела глаза. Сильная!

— ХОЧЕШЬ, ПОДСВЕТИМ ЕЕ? ЕСЛИ ДУНУТЬ — ОНА ПОДКОПТИТСЯ, БУДЕТ ЛУЧШЕ ВИДНА НА СНЕГУ! — предложил добрейший Пепел. — ТА ЕЩЕ МЕРЗАВКА, ТЕБЕ ТВОЕ МИЛОСЕРДИЕ АУКНЕТСЯ!

— Спокойствие, только спокойствие, — проговорил я, обращаясь то ли к соседям по черепной коробке, то ли к присутствующим рядом волшебникам. — Сейчас мы с вами пройдем в особняк и со всем разберемся. Тихо, мирно, без инцидентов.

— Мальчик, — Гражина Вишневецкая посмотрела на меня, как Ленин на буржуазию. — Ты кто такой?

И тут меня накрыло. Эти аристократические понты, вся эта надменность и высокомерие магов, их абсолютная уверенность в собственном превосходстве… Я тут верчусь, как белка в колесе, стараюсь нести вот это самое разумное, доброе, вечное и при этом — оставаться хорошим парнем, а — снова здравствуйте! «Мальчик, водочки мне принеси!» Бабуля, понимаете ли!

Я и не заметил, как мой угол зрения слегка изменился, как затрещала одежда, как перестал ощущаться холодный ветер, и я вцепился в землю десятью крепкими, кривыми, как турецкие кинжалы, когтями. Да и голос у меня сильно изменился: сквозь острые клыки ящера читать стихи по-человечески не получится!

— ХОЗЯИН ГОР ОКРЕСТНЫХ

ПЕЩЕР, РУЧЬЕВ И СКАЛ… — продекламировали мы басовитым рыком. — ВОТ КТО Я, ОДНАКО, ТАКОЙ!

— Матка Боска! — слева направо, как принято в Западной традиции, перекрестилась Вишневецкая. — Дракон! Еремка, ты зварьяцел? Горынь отдал дракону?

— Бабушка, это — Георгий, мой жених. Георгий — это моя бабушка, Гражина Игоревна Вишневецкая! — подскочила Яся. — Христофор, возьмите деда и несите в дом. Все — в дом, будем пить чай!

— Если вздумаете мириться, — проговорил я, чувствуя, как чешуя с рожи всасывается обратно под кожу, крылья прячутся в спине, когти — втягиваются… — Будьте любезны отправиться в охотничий домик Ходкевичей. Там чисто, тихо — и никаких гномов-строителей. У меня ремонт, мне разрушения без надобности!

— Какой серьезный молодой рыцарь, — Гражина Игоревна смотрела на меня другими глазами, и превращенная в лохмотья одежда ее не смущала. — И что, Ядвига, ты думаешь, он тебе подходит?

— Я думаю, он мне подходит. Ба, чес-слово, лучше всего тебе будет сейчас пойти с нами пить чай. А потом взять деда — и вместе с ним пойти в охотничий домик! — очень деловым тоном пояснила Яся.

— Ишь ты, бабку свою — в охотничий домик посылать вздумала! Ну-ну! — и походкой царицы пошла в сторону усадьбы.

Дорожка ей была хорошо знакома.

А вот Шарик с Матроскиным… Сиречь — Комиссаров с Табачниковым — они меня порадовали. Они встретили как хозяина меня, а не ее.

* * *

Чаепитие проходило в кромешной тишине. Степенно сёрбали из кружек гномы-строители. Звенела ложкой Ядвига, размешивая несуществующий сахар в чае. Аккуратно, с аристократическим изяществом, при помощи ножа и вилки ел вареную колбасу Христофор Радзивилл. Котофей с полотенцем на сгибе руки и песьеглавец с вываленным едва ли не до плеча языком изображали из себя официантов и подносили перемены блюд — в основном мне. Потому что ел я очень хорошо. Аппетит был зверский!

— А-хм! — прочистил горло Отто Шифер, которому непривычно было находиться в столь блистательном обществе. — Значицца, кровельные работы мы завершили, аллес гут. Крыша у вас сложной конфиуграции, но — хабен ес зер гут гешафт. Материал хороший, техника есть, инструмент есть, и мы — профессионалы своего дела. Завтра можем приступать к фасадным работам, и, думаю, трех дней нам хватит… Так?

— Йа, йа… — откликнулись кхазады, отвлекаясь от чашек с чаем.

Им тоже было непривычно сидеть рядом с таким количеством князей и аристократов. Но — гномы знали себе цену и не собирались ломать шапки и делать подобострастный вид. Раз хозяин дома и наниматель пригласил их за стол, значит -так тому и быть. Тем более, мастерам действительно было чем гордиться: за двое суток трудолюбивые бородачи сделали бесову уйму работы! И эти двое суток кхазады, кажется, совсем не спали, трудились все время без исключения, помогая себе какими-то разухабистыми песенками, заковыристыми матами и частыми перекусами. Я никогда не видел, чтобы кто-то вот так работал — непрерывно!

— Вы большие молодцы, — кивнул я. — Если так и продолжится — обсудим новые условия найма, на год, как и договаривались.

— А это… — огладил бороду Шифер. — Майне камераден интересуются: что, если переехать на постоянное место жительства? Тут с Ходкевической стороны есть моренная возвышенность сто двадцать семь метров над уровнем моря, с крупными валунами и почти горным пейзажем, это… Урочище Копань! Очень, очень кхазадское название, понимаешь, Серафимыч? Дигги-дигги холл и все такое прочее, дас ист кля?

— Обсудим! — кивнул я. — Строительства нам предстоит много, работы хватит…

— Тогда мы пойдем, — заскрипели стульями гномы. — Нужно запускать бетономешалку, выставить свет…

— Вы за фасад ночью браться думаете? — удивился я.

— А чего время терять? Ты, Серафимыч, нам не за чаепития платишь, а за сделанную работу. Сделаем фасад — отдохнем, пока Густав со своими вернется. Внутрянка — это его епархия,