Дальнейший полет до ТэльМара прошел спокойно. Колония удивляла масштабами стройки. Сложно было найти участок, в котором не копошились бы нанятые Максом люди. И дело касалось не только доков, но и жилых районов и даже прилегающих территорий. Но при этом все объекты были закрыты специальными строительными куполами. Увидеть, что за объекты там строят, было сложно даже при помощи корабельных сканеров. Как и упоминалось ранее, обе гильдии подошли к вопросу серьезно.

А потом была посадка. И едва Тор коснулся плит только восстановленного дока, как его капитан уже куда-то быстро убежал. Молох не объяснял и не отдавал никаких команд. Просто сошел на землю и спешно пропал, чтобы через пять минут появиться в больнице колонии.

— Привет, Джо, — неудивительно, что дежурившей у специального медотсека, была Джозефина. — Болезный в этой палате?

— Привет, Молох. Да, если ты о том, о ком я думаю.

— Да, я думаю, что ты думаешь о том, о ком я думаю.

— Э…

— Открой пожалуйста, я просто поздороваюсь со старым знакомым.

— Хорошо, — девушка пусть и выглядела растерянной, но перед ней был, по сути, её начальник, так что какие проблемы? — Сейчас открою.

Бронированная дверь отъехала в сторону, после того как Джо набрала специальный код на пульте управления. За дверью находилась светлая, хорошо освещенная палата с единственным пациентом внутри. Мужчина задумчиво смотрел на экран, вмонтированный в стену, просматривая какие-то новости. Он неспешно повернулся и посмотрел на вошедшего.

— Привет, Десятый!

— Мы знакомы?

— Ага. Сейчас напомню!

И бронированная перчатка Молоха впечаталась в челюсть больного.

Глава 29

Глава 29

Встреча старых друзей началась сногсшибательно. Десятый не удержался на ногах, повалившись на пол после удара по лицу. Тем не менее, он молча поднялся и поправил челюсть. Потом, все так же спокойно, посмотрел на тихо стоявшего рядом Молоха и подытожил:

— Кажется, мы знакомы.

— Ты мудак и гандон.

— Мы… очень хорошо знакомы. Ты один из номеров?

Молох потянулся к замкам лицевой маски и отщелкнул её. Теперь друг на друга смотрели два бледных человека с черными глазами.

— Любой другой сказал бы «братьев», но в твоем случае да, «номеров». Давно не виделись, Десятый. Ты все так же напоминаешь кусок говна, как и раньше.

— Сорок Седьмой. Все так же не держишь язык за зубами, как раньше.

— О! Кстати. Спасибо, что напомнил!

И кулак наёмника снова впечатался в челюсть «больного».

— Давай поговорим о словесном недержании. Скажи, ты знал, что в тебе чип? Просто я тут слетал на Плачущую Русалку, по твоему совету. Своих вопросов не решил, но заимел увесистый «букет» новых проблем. И всё благодаря тебе и твоему языку. Я вернулся… раздосадованным. Словно мыло попробовал и осознал, что вкус не соответствует запаху. Так что особо беречь твою ментальную девственность у меня желания нет. Я поступлю ровно так, как ты поступал с братьями в казарме. Задаю вопрос воздушно-капельным путем, если не отвечаешь, повторяю вопрос ударно-кинетическим путем. Итак, жду ответа на поставленный ранее вопрос.

Десятый снова поднялся и снова поправил челюсть. У обычного человека, от таких «приветствий и вопросов», был бы как минимум перелом. Но Десятый прошел такую же модификацию, как и сам Молох. Так что мерять его стандартными нормами выносливости было несколько неверно.

— Я… знал о чипе.

Судя по взгляду, он уже был готов к уточняющему «вопросу» по лицу, но Молох сдержался. Собственно говоря, наёмник и выглядел так, будто ожидал услышать то, что услышал.

— Можно понять твое бездействие под контролем. Но какого хера, Десятый, ты не сообщил, что сморозил ересь, когда чип УЖЕ извлекли? Неужели нельзя было передать хоть через ту же Джозефину, что полученная от тебя информация неверна? Почему… Ты… Молчал⁈

Бронированная перчатка сжалась в кулак. Стоявший рядом мужчина прекрасно это видел, но все так же молчал. Наёмник тоже молчал. Молчал, но бить не спешил. А потом опустил руку и вздохнул:

— Может до тебя не доходит эта истина, но даже такого мудака, я считаю своим братом. И хочу, чтобы ты был откровенен со мной. Как брат, а не как допрашиваемое по лицу лицо. Не хочешь говорить? Хорошо. Тогда я просто уйду и на этом наши встречи закончатся. Дальше с тобой будет разговаривать Совет регулирования или кто-то из гильдии. Мне все равно. Навалишь им слезную историю, думаю народ проникнется и пожалеет. А потом можешь готовиться вступить в большой, свободный мир. На этом всё. Прощай, брат.

Разговор был окончен. Ну, или Молох хотел, чтобы это так выглядело. В любом случае, он не стал больше говорить ни слова, развернулся и пошел к выходу. Уже поднес руку к панели управления дверью, как услышал за спиной голос.

— Подожди.

— Что ещё?

— Я не сказал… Я не сказал, потому что испугался!

Ого, какие эмоции. Такой спокойный и собранный сначала, теперь этот человек кричал. И этот взгляд. В нём не было злости, там виднелось банальное человеческое отчаяние.

— Мне не было известно, как они отреагируют на чип. Мне не было известно, как они отреагируют на мою ложь. Я боялся, что меня вышвырнут подыхать или вернут МитталТех. Просто хотелось жить, Сорок Седьмой. Просто хотелось жить, брат.

— Крайне слёзно. Но, не для меня. Тебе напомнить, сколько наших братьев просило, нет, умоляло вас точно так же? Мы были детьми. Детьми, которым так же «просто хотелось». Покушать досыта, немножко поспать, отдохнуть от нечеловеческих тренировок. И прекратить побои, коими вы так щедро одаривали ваших братьев.

— Такими ли мы были всегда, Сорок Седьмой?

Этот вопрос застал наёмника врасплох. Он вспоминал детство в жилом корпусе. Тогда первая «десятка», повышенная в ранге до сержантов, избивала до потери сознания любого, кто имел наглость нарушить законы их казармы. Старший жилой корпус был в немом подчинении и страхе из-за этих уродов, которые действовали абсолютно безнаказанно. Только пальцем тронь и на тебя ополчатся все инструкторы.

Но… Были ли они таковыми всегда?

Молох думал, что эти воспоминания давно потеряны, но улучшенный организм послушно отработал свой хлеб. Младший жилой корпус был временем покоя и своеобразной «дешевой» радости. Не было той боли и изнывающих тренировок. Кормили лучше, давали поспать. И все они, даже «десятка», были единой семьей, если их братство можно так назвать. И даже больше, наёмник вспомнил,