мы шагали молча. Ника перебралась ко мне на плечо и делала вид, что спит.

— Скажи, — обронил советник, глядя вперёд на тропу. — Ты ведь гость из совсем другого мира.

Это был не вопрос. А скорее утверждение, брошенное между делом, тем же тоном, каким спрашивают, не будет ли дождя.

Я промолчал. Что тут скажешь.

— У вас там… — Айвен чуть склонил голову, — машины летали?

Я споткнулся о корень.

— Или, может, ты из того мира, где поезда паровые ходят? — продолжил он всё также ровно. — Где по железным полосам катятся котлы на колёсах и дымят на всю округу?

Я шёл, лихорадочно соображал и лишь потом заметил сосредоточенный взгляд Айвена, который внимательно глядел на меня.

И что он знает? С какими деталями? Летающие машины, паровые поезда. Это не сказки про иные миры. Это явная классификация, по которой он пытается определить что? Эпоху.

Значит, не я первый, кого они вот так допрашивают. Причём, не один странник с его книжкой. Выходит, их было достаточно, чтобы канцелярия завела на них картотеку и научилась задавать уточняющие вопросы.

— Летающие машины? — я хмыкнул. — Только в сказках слышал.

Айвен усмехнулся.

— Конечно, — сказал он. — В сказках мы про такое тоже слышали.

Мы прошли ещё десяток шагов.

— Поезда были, — сказал я наконец. — И паровые тоже, только давно, ещё при прадедах. Потом стали ходить на… — я запнулся, подбирая слова, которых в этом языке не существовало. — На силе, которая бежит по проволоке. Её добывают на больших станциях и раздают в дома. Ею жгут светильники, греют воду, крутят механизмы.

— Молния по проволоке, — уточнил Айвен.

— Примерно. Только ручная.

— Электричество, то есть? — не без иронии спросил он.

— Ну да, — кивнул я, обругав себя.

— А повозки ездили сами, без коней — продолжил я, сам не понимая, зачем это рассказываю. — Внутри стоял двигатель: там горит топливо, поршни бегают вверх-вниз и крутят колёса. А в последние годы стали делать другие, на электротяге. Тихие. Заряжаешь их, как… — я поискал сравнение. — Как ядро заряжают энергией. И едешь.

Айвен помолчал.

— Понятно, — сказал он.

Я скосил на него глаза и понял, что он не просто слушал, а сравнивал.

— Ну что ж, — заключил советник. — Ясно всё с тобой, Макс.

— В смысле, мне стоит опасаться? — насторожился я.

Он посмотрел на меня, и в глазах у него мелькнуло что-то, отдалённо похожее на веселье.

— Не бойся, повар. То, что я запоминаю, попадает в очень малый список отчётов. У этих бумаг очень узкий круг читателей. Из тех, что не спешат жечь людей.

Из-за деревьев уже показались крыши деревни. Потянуло печным дымом.

— Скоро уже слушание, — сказал Айвен деловито. — А ты, Макс, я так понимаю, ещё и готовить должен?

— Должен, — вздохнул я.

— Тогда так. Вы готовьтесь к завтраку, кормите людей, и сразу после этого начнём судилище над Джозефом. — Он помолчал. — И лучше бы ему сегодня явиться. Вчера я счёл его неявку за неуважение к процедуре. Сегодня сочту за побег.

Елена и Павел, искоса поглядывая на советника, свернули в сторону Елениного дома, ну а я принюхался.

В таверне вкусно пахло.

Я остановился в воротах и потянул носом, разбирая запах на составляющие: дым, ольха, рыба, чуть-чуть чеснока и, кажется, лавровый лист.

— Ага! — раздалось от заднего двора. — Явился! А мы уж думали, тебя там лешие съели!

Анатолий стоял у коптильни, той самой, что принёс Илья, и вид у него был счастливый. Запомнил, что я говорил про копчение.

— Ты где рыбу взял? — спросил я, подходя.

— А ты думал! Пока вы там по лесам гуляли, я не спал, — он поднял крышку.

Из ящика повалил дым, и я увидел пятерых лещей. Крупных, ладони в две шириной, висели на решётке боком к боку. Кожа у них была тёмно-золотая, глянцевая, местами с медным отливом. От жара кожа чуть потрескалась вдоль хребта, и в этих трещинках виднелось белое, плотное, исходящее паром мясо.

— На зорьке сходил, — довольно пояснил Анатолий. — Пока ты ещё дрых, а Николай с тестом воевал, я вдоволь порыбачил.

Я наклонился ниже.

— Так, — протянул я тоном прожжённого инспектора. — Погоди. Ты их солил перед закладкой?

— Обсыпал, — охотно кивнул Анатолий. — А что?

— А то, что просто обсыпать мало, — я снял крышку окончательно и потрогал бок ближайшего леща. — Рыбу перед копчением надо мариновать. Хотя бы часа два, а лучше на ночь: соль, немного мёда или сахара, если есть, перец, лавровый лист, залить водой. Тогда она берёт вкус внутрь, а не только снаружи, и не высохнет.

— Мёд? В рыбу? — Анатолий скривился.

— Чуть-чуть. Ты его не почувствуешь, зато корочка получится вот такая, — я показал пальцами. — А щепа у тебя какая?

— Ольха, как ты и говорил.

— Вот и правильно! — одобрил я. — Только её надо замочить минут на двадцать перед закладкой, иначе она горит, а не тлеет. Нам ведь нужен дым, а не костёр. И огонь под ящиком держать ровный, несильный. Горячее копчение, это часа полтора при хорошем жаре, и крышку не открывать каждые пять минут.

— Я и не открывал! — с гордостью заявил Анатолий.

Я молча посмотрел на слой копоти на его руках, на подпалённую бровь и на табурет, придвинутый вплотную к коптильне.

— Ну, раза три всего, — признал он.

— Пять.

— Ты за мной, что ли, следил?

— Я тебя знаю.

Мы вытащили одного леща на доску, и я разломил его пополам.

Хоть я и подтрунивал над Анатолием, но мясо было идеальное. Плотное, слоистое, влажное, с тонкой золотой каймой у кожи. Пахло так, что у меня, честно говоря, свело челюсти. Я отщипнул кусок и попробовал.

Это было по-настоящему хорошо. Причём, хорошо не для средневековья и не для деревенской коптильни из железного ящика. Просто хорошо. Даже по моим меркам. Такого леща я бы поставил в меню в своём ресторане и брал бы за него неприлично много.

— Ну? — Анатолий следил за моим лицом с плохо скрываемым торжеством. — удивил я тебя?

— Пересолил с одного бока, — сказал я.