знает, всё решает. А тут выяснилось, что она живёт с чем-то, что каждый день пытается взять её за горло, и что она об этом никому не говорит.

— Третий вопрос, — объявил советник. — Вы понимаете, что с вами может случиться?

— Одержимость, — без запинки кивнула Елена.

— Все понимают, — заметил Айвен. — Правда, только на словах.

— Я не на словах, — она вскинула подбородок. — Я многое изучала и подготовилась.

— Вот как?

— У меня есть место, — Елена говорила буднично, как о заготовках на зиму. — Землянка. В шести днях пути отсюда, в старых ельниках за болотом. Я её три года назад нашла и с тех пор понемногу привожу в порядок. Крыша, очаг, запас соли. Я туда хожу раз в сезон, подновляю.

— Зачем? — невозмутимо спросил Айвен, хотя, по-моему, уже знал ответ.

— Чтобы было куда уйти, когда почувствую порог, — сказала Елена. — Я почувствую заранее, я уже проверяла. Соберусь и уйду сама. Там ни деревень, ни трактов, ни людей. А как смогу взять верх над стихией, так и вернусь.

— И знаешь сколько это может длиться?

— До двадцати лет, — тихо сказала Елена. — Меня это не страшит.

Павел рядом со мной резко вдохнул.

— Двадцать лет, — повторил Айвен без всякого выражения.

— Может, меньше. Может, больше. Тут по-разному пишут, — Елена пожала плечами так, будто речь шла о сроке засолки капусты. — Пока я буду одержима, я буду тренировать в себе способность вернуть разум. Удержать себя. Кто-то удерживал, я читала о четверых. Значит, и я смогу, если подготовлюсь.

— А если не удержите?

— Тогда я умру в этой землянке, и никто об этом не узнает, — сказала она.

Стало очень тихо. Даже птицы, кажется, приумолкли.

Я смотрел на эту молодую и красивую женщину, которая варит настойки, ругается с Павлом и лечит всех подряд бесплатно. Она живёт и держит в голове план, как однажды исчезнуть на двадцать лет. Провести всё это время в одиночестве в яме посреди болот.

Айвен молчал долго.

Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Вы человек, а не следствие стихии. Это, Елена, очень большая разница, хоть её мало кто различает. Только не будьте слишком самоуверенны. На этом многие горели. И не только сами, все кто были с ними, тоже пропадали.

Елена очень медленно выдохнула, будто всё это время не дышала.

— Я не самоуверенна. Я… — она быстро взглянула на меня, и я тут же вспомнил тот момент, когда она сидела в собственном погребе. — Я даже слишком осторожна порой.

— Я хочу вам верить, но буду присматривать, — вздохнул Айвен, будто принимая очень трудное решение. — Ну а теперь о деле. У нас проблема с алхимией.

— У кого — у нас? — уточнила Елена.

— У баронства, у канцелярии. У всех, кому нужно, чтобы люди на границе не умирали от того, от чего умирать необязательно, — Он поморщился. — Мы закупали часть алхимических средств на стороне. В том числе, у Антония из Дубового Яра, и брали много: он делал крепкие вещи и брал по-божески.

Я удивлённо вздёрнул брови.

Вот тебе и дед Антоний. Оказывается, у него был контракт с Тайной канцелярией.

— Антония больше нет, — продолжил Айвен. — А зельеваров и алхимиков в этих краях негусто. Хороших и вовсе единицы. И тут я приезжаю в глухую деревню и обнаруживаю, что здесь, во-первых, знахарка второго ранга, которая ставит на ноги безнадёжных. Во-вторых, повар, который учился у Антония и у которого еда, всё равно что зелья, — он сделал паузу и посмотрел на меня. — А в-третьих, вы двое, как я вижу, тут спелись и добавляете в эту еду что-то, от чего люди становятся крепче.

Я приготовился оправдываться. Уже набрал в грудь воздух…

— Это хорошая работа, — сказал Айвен. — Меня это устраивает.

Я решил промолчать и медленно выдохнул.

— Я это оценил, а не осудил, — пояснил он, заметив мою реакцию. — Знаете, сколько всего гадкого можно добавить в еду для целой деревни? Я знаю. У меня отчёты. А вы добавляете то, от чего мужики перестают кашлять и начинают работать. Продолжайте. Считайте, вы получили одобрение самого барона Грегора.

— И… что дальше? — осторожно спросила Елена.

— Дальше, предложение, — советник поднялся с валуна. — Для повышения статуса я могу выдвинуть дотации. Чтобы у вашего начинания была поддержка: деньги, снабжение, бумага с печатью. Вы будете работать на благо баронства и княжества, а баронство и княжество будут за это платить. Кроме того, госзаказ на редкие травы. Вы собираете то, что растёт в здешних лесах и не растёт больше нигде, а на обратном пути обоз всё это забирает. У нас на границе нехватка зельеваров, а сырьё нужно постоянно.

Он посмотрел на неё.

— Возьмётесь? К тому же у вас, я гляжу, скоро будут такие ученики, что грех не воспользоваться.

Елена закивала, а потом, спохватившись, взяла себя в руки и сказала чинно:

— Возьмусь.

— Ну и славно, — Айвен поправил плащ. — А если деревенские продолжат цепляться, я слышал вчера, как они вас полоскали, то я выделю охрану. И согласую вам должность при бароне. Не бог весть какую, но с должностью и бумагой вопросов к вам будет вдвое меньше: люди уважают печати сильнее, чем правду.

— Спасибо, — тихо сказала Елена.

— Не благодарите, я не из доброты, — он двинулся было к тропе, но остановился. — Только не забывайте контролировать свою силу, знахарка. И если почувствуете переход, уходите сразу, не дожидаясь, пока станет удобно. И, если будет возможность, дайте знать мне. У канцелярии есть кое-какие средства, о которых в трудах не пишут. И лучше организуйте производство на отдалении. Так будет лучше всем.

Он направился вперёд, а мы, будто заворожённые двинулись следом.

Только Павел был мрачен и задумчив. Однако, на его лице была странная решимость.

Я оглянулся на дуб. Цветы на его ветвях уже начали осыпаться — медленно, беззвучно, и белые лепестки ложились на кольцо травы вокруг ствола.

Шли обратно быстро. Елена с Павлом ушли вперёд. Она что-то ему втолковывала, он кивал. До меня доносилось лишь: «Теперь ты понимаешь?» или «Какая может быть семья?».

А Айвен незаметно поравнялся со мной.

Некоторое время