руками, огрубевшими от работы, но такими ловкими. Дэвид продолжал, его пальцы невольно сжимали бокал, словно он держал её руку.

Потом раздалась тишина, мы оба смотрели на ночной город — огни мерцали внизу, как далёкие звёзды, а ветер с океана ласкал кожу, обволакивая нас прохладой, которая только подчёркивала тепло наших тел, прижатых друг к другу.

Но тут Дэвид снова решил открыться мне: — Ты прости, что я так отрезал тебя от разговора про семью, — он посмотрел на меня виновато, его глаза потемнели от воспоминаний, а голос стал ниже, хрипловатым. — Всё детство я проводил только с ней, — сделал он паузу, — Бабуля была опорой: учила не только готовить, но и жить. "Дэвид, — говорила она, — еда — это любовь. Если готовишь с душой, даже простая кесадилья может исцелить сердце". Она пережила голод в детстве, так что в её доме всегда было полно еды — свежие фрукты, домашний хлеб, соусы, которые варились часами. А по вечерам рассказывала истории: о праздниках, Дне мёртвых, когда она готовила пан де муэрто и ставила алтарь для предков. Я помогал ей лепить сахарные черепа, и она шептала: "Помни, миджо, жизнь коротка — люби сильно, ешь вкусно, не жалей".

Его голос дрогнул на миг, и я почувствовала укол в груди — эта женщина сформировала его, сделала тем, кем он был: сильным, но уязвимым под этой бронёй.

— С родителями воспоминания не такие яркие, — он отвернулся к океану, и я видела, как его глаза блестят от влаги, слёз, которые он сдерживал, и в моей душе всё затвердело от боли за него.

— Они не плохие, но для меня отец был самым строгим человеком. Когда он приезжал, я просто ходил по струнке, а мать в этот момент только вздыхала, смотрела виновато на меня, — я сжала его руку сильно, чувствуя под пальцами тепло его кожи и лёгкую дрожь, видя, как ему больно делиться этим, как воспоминания царапают внутри.

— Ты мог не говорить, я бы подождала, когда придёт время, — прошептала я, чувствуя свою вину — за то, что невольно подтолкнула его к этому, и за свои собственные секреты, которые жгли изнутри.

Я обняла крепко, прижимаясь всем телом — моя грудь коснулась его торса, соски напряглись от трения о ткань, а его аромат обволок меня, вызывая мурашки. Он обвёл меня своей сильной рукой и сжал моё плечо, пальцы впились в кожу с той нежной силой, что всегда заставляла таять.

— Мне хотелось, чтобы ты знала, — сказал он, и я подняла голову — он уже смотрел на меня, глаза полные уязвимости и желания. Мы поцеловались сладко, чувствуя на губах вкус вина — фруктовый, пьянящий, его язык скользнул внутрь, переплетаясь с моим, а поцелуй стал глубже.

Я проснулась от звука сильного дождя за окном, в тёплых объятиях, его тело обвило моё, как защитный кокон. Приоткрыв глаза, поняла, что на своём привычном месте — в спальне Дэвида, где всё валялось в творческом беспорядке: одежда на полу, игрушка на тумбочке, всё ещё напоминая о ночи страсти. Но в этот раз я помнила всё — каждый стон, каждое прикосновение, волны удовольствия, что накатывали под его контролем.

«Это было незабываемо…» — подумала я, но от мыслей меня отвлекло горячее дыхание, которое коснулось моей спины, обжигая кожу, посылая мурашки вниз по позвоночнику, к бёдрам, где эхо ночи всё ещё пульсировало.

Перевернувшись, я уткнулась носом в его сильную грудь — твёрдую, с лёгким покровом волос, вдыхая аромат его кожи. Спряталась от этого мира в его объятиях, чувствуя, как его рука невольно сжимается на моей талии, прижимая ближе, и в этот миг вина отступила, оставив только тепло и желание остаться здесь навсегда.

Мне казалось, мы так спали два или даже три часа, но чувство голода всё же подняло меня с мягкой постели — тело, всё ещё ноющее от ночных ласк, требовало подпитки, а внутри разливалась ленивая, сытая теплота. Пока Дэвид мылся — звук воды из душа эхом отдавался в комнате, напоминая о том, как его руки скользили по моей мокрой коже прошлой ночью, — я быстро просмотрела свой телефон. Сообщение от Стеллы: она пошла на свидание, и оно прошло отлично, с эмодзи сердечек и намёком на продолжение. Я порадовалась, а потом сердце моё забилось чаще, когда я увидела сообщения от Кристиана — он зашивается с отчётами, но очень ждёт завтра, чтобы увидеться, его слова были тёплыми, полными нежности, которая только усилила укол вины в груди. Убрав телефон и уняв тревогу, которая сжала горло, как невидимая рука, я тоже пошла умываться и приводить себя в порядок — холодная вода на лице освежила кожу, но не смыла воспоминания.

Мы провели домашний воскресный день, доедая то, что осталось со вчерашнего: остатки энчилада и кесадильи, которые разжигала аппетит; пили вино, вкус смешивался с поцелуями, оставляя на губах сладкий привкус. Смотрели разные фильмы — лёжа на диване, переплетаясь телами, его рука лениво гладила мою спину, спускаясь ниже, к бедру, вызывая мурашки и лёгкое возбуждение, которое мы не развивали, но которое висело в воздухе, как обещание. Смеялись над глупыми шутками, обнимались, его грудь прижималась к моей, тепло его тела проникало сквозь одежду, и на удивление, голова не гудела разными мыслями — меня не терзала вина, в этот день всё было настолько прекрасно, уютно, как в коконе из дождя и его объятий.

Дождь заливал Сан-Франциско, стуча по окнам, от чего уют делался ещё прекраснее — мы были отрезаны от мира, только мы вдвоём, в этой пузырящейся теплоте.

— Может, ты всё-таки останешься? — прошептал Дэвид в прихожей, целуя меня, его губы скользнули по шее, задержавшись у ключицы, где кожа была особенно чувствительной, вызывая дрожь.

— Завтра на работу и куча дел, я бы с удовольствием, — ответила я, поцеловав его ещё раз на прощание — глубоко, жадно, чувствуя, как его руки сжимают мою талию, прижимая ближе, и тело откликается, но я отстранилась, побежав к воротам его дома, где меня ждало такси, дождь хлестал по лицу, смешиваясь с солью на губах.

Забежав быстро в подъезд, я зашла домой — меня встретила тишина и одиночество, холодное, как пустая постель, и внутри всё сжалось от внезапного приступа слёз. Сжала губы, борясь с рыданиями, не раздумывая набрала сообщение Дэвиду: "Уже скучаю...", и отправила, чувствуя, как пальцы дрожат на экране.

Включила свои любимые пластинки блюза — низкие, томные ноты гитары заполнили комнату, обволакивая, как дым, —