— Клим! — слышу сдавленный крик Яны.

Не оборачиваюсь.

Меня выводят из палаты под конвоем. По белым стерильным коридорам. Мимо испуганных медсестер. Сажают в бронированную машину с решеткой. Везут.

В СИЗО встречают, как и ожидалось, по высшему разряду, как опасного рецидивиста. Сначала осмотр, унизительный и грубый. Отбирают все. Затем запихивают в камеру-одиночку. Холодный бетон, сквозняк, вонь.

Проходит час. Может, два. Дверь открывается.

— Выходи, Волков. На допрос.

Меня ведут в знакомый кабинет. И человека за столом я тоже знаю. Георгий. «Гоша». Щуплый, с глазами-буравчиками, вечная заноза в заднице. Сколько раз я его обводил вокруг пальца, не счесть.

— Ну здравствуй, Клим, — он сладко улыбается. — Соскучился?

— Иди нахуй, Гоша, — сажусь на стул напротив. Наручники звенят. — Давай, рассказывай, в чем дело и я поеду. Устал.

— Дело, дорогой мой, пахнет пожизненным. Массовое убийство. Пять трупов. В твоем пентхаусе.

Я фыркаю.

— Оригинально. Даже для тебя. Какие трупы? Я там уже дня четыре не был. Спроси у консьержа, он все подтвердит, там и камеры есть.

— Какие трупы? — Гоша делает театральную паузу, доставая папку. — Твоя гвардия… Почти вся.

Он швыряет на стол фотографию. Отшатываюсь, словно от удара током. Не могу дышать.

На снимке моя квартира. Гостиная. Пол залит кровью. И на этом полу… изуродованные, изрезанные, почти неузнаваемые тела. Пятеро моих парней.

Те, что еще несколько дней назад ели яичницу, которую приготовила Янка и смотрели на нее с благоговением.

Все.

— Это… что за хуета, Гоша? Нейросеть? — хриплю.

— Фото настоящие… — Гоша сладко тянет, — тебе не отмыться, ублюдок. Они же ради тебя убивали…, а ты их всех положил.

Меня пронзает ледяной ужас. Это ловушка. Искусно расставленная. Кто-то следил за мной. За нами. И использовал моё отсутствие, чтобы подставить и заодно ликвидировать моих самых верных парней. Блядь!

— Это фуфло, Гоша, и ты это знаешь. Ты мне это не пришьешь. Мне нужен звонок. И адвокат. Сейчас же.

Гоша издает неприятный, сухой смешок.

— Никаких звонков, Волков. Ты ничего не получишь. Мой источник сдал тебя с потрохами. И теперь ты предстанешь перед судом. Если, конечно, доживешь…

Он делает знак охранникам.

— Всё. Отбой.

Допрос кончается так же внезапно, как и начался. Меня волокут обратно в камеру. Голова гудит. Мысли скачут, как угорелые.

Кто? Кто мог так подставить? Кто знал про нас так много?

Кто имеет доступ к моей квартире?

Ответ вертится на языке, но я яростно отгоняю его. Не может быть! Это невозможно! Вся моя семья мертва.

Ночью лежу на жесткой койке, глядя в потолок. Вспоминаю лицо Яны. Ее слезы. Ярость. Тепло.

Внезапно дверь камеры с лязгом открывается. Входят трое. Не охранники. Другие. С каменными лицами и резиновыми дубинками в руках.

— Подъем, мусор. Проверка.

Я даже вскочить не успеваю. Первый удар дубинкой приходится по почкам. Яркая вспышка боли. Падаю на колени, меня душит тошнота.

Удары сыпятся градом: по спине, ребрам, ногам. Я пытаюсь закрыться, даже бью в ответ. Стискиваю зубы до хруста. В ушах звенит.

— Слабак, — хрипит кто-то сверху. — Где твоя сила, Волков?

Они работают молча, профессионально. Не калечат насмерть. Просто избивают. Унижают. Ломают.

Потом берут под мышки и волокут. По коридорам. К черному ходу. Глаза завязывают плотной тканью. Бросают в машину. Мотор заводится. Едем.

Я сижу в темноте. Каждая выбоина на дороге отзывается болью во всем теле. Везут казнить? В лес или карьер? Удобно. Концы в воду.

Но одна мысль разгоняет все остальные. Жгучая, как раскаленное железо. Я не успел. Не успел сказать Яне, как сильно ее люблю.

Она лучшее, что было в моей гребаной жизни. Ради нее я готов был стать другим. Стать лучше. Но, видимо, прошлое меня не отпустит.

Я верю, что Мурад защитит ее. Он сильный и до усрачки ее любит.

Но мысль о том, что я ее больше не увижу разрывает меня изнутри. Больнее любых дубинок.

Внезапно машина останавливается. Меня вытаскивают. Воздух другой. Не лесной. Городской. Пахнет бензином, асфальтом. Значит, я еще в Москве. Это странно успокаивает.

Меня ведут через какой-то двор. Потом гладкий пол под ногами. Лифт. Ощущение движения вверх. Писк электронного замка. Дверь.

Меня грубо сажают на стул. Руки все еще в наручниках. С глаз резко срывают повязку.

Моргаю, пытаясь привыкнуть к свету. Это роскошная гостиная с панорамными окнами, за которыми сияет ночной город.

У окна, спиной ко мне, стоит высокий мужчина в идеально сидящем дорогом костюме. Он медленно разворачивается.

Я вижу лицо, скрытое маской. Но эти глаза я узнаю даже спустя двадцать лет. Холодные. Злые. Полные ненависти, которая пережила саму смерть.

Воздух застревает в легких. Мир рушится, сходит с оси.

— Женька… — с губ срывается хрип. — Брат…

Глава 67

Яна

Не могу уснуть. Внутри всё скручено в тугой, дрожащий комок нервов. Каждый шаг в коридоре заставляет сердце бешено колотиться.

Я всматриваюсь в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то, но вижу только свое, искаженное страхом отражение в окне.

— Яна, — хриплый голос Мурада вырывает меня из оцепенения. Его горячая сильная рука ложится на мою ледяную ладонь. — Поспи, милая. Не изматывай себя.

— Я не могу, — шепчу, поворачиваясь к нему. В полумраке его лицо кажется высеченным из мрамора. — Он не звонит, Мурад. Почему он не звонит?

— Потому что Уолс чёртов танк, а не человек, — пытается шутить мой мужчина, но в его голосе нет ни капли веселья. Только та же леденящая душу тревога. — Он сильнее всех нас, вместе взятых. Клим уже не раз выкручивался из подобных передряг. Справится и сейчас. Просто верь в него.

Он тянет меня к себе, и я ложусь рядом, прижимаюсь к его здоровому боку. Голову кладу на широкую грудь, слушаю ровный стук его сердца. Оно бьется в унисон с моим. Так же часто и испуганно, словно птица в силках.

Клим…

Меня терзает дурное предчувствие. Как ни отгоняю его, оно не уходит.

— Уолс должен вернуться, — бормочу, зажмуриваясь. — У нас только все наладилось. Мы спасли Мадину! Втроем…

— Именно поэтому он и вернется, моя девочка, — Мурад целует меня в макушку. Его дыхание медленно выравнивается, мужчина засыпает. Боль и лекарства берут свое.

А я лежу и смотрю в потолок, пока за окном не начинает светать. Серый, унылый рассвет. Первые лучи солнца слепят воспаленные глаза. Мурад спит, но даже во сне он хмурится.

Я понимаю, как он волнуется. Навряд ли его отец оставит похищение Мадины без последствий. И Клима арестовали…

Осторожно, чтобы не разбудить его, сползаю с кровати. Ноги ватные,