в доме писаря может лишь человек с мизерными, современными потребностями. Ему, Тужицкому, будут писать историю!

Кто? Только не через знакомых! Он мучил людей лишь тогда, когда что-то уже сделал, может, оттого до поры до времени умел быть таким скрытным. В данном случае эта его черта помогла решить проблему вполне удачно. С помощью университета. Профессор рекомендовал ему своего молодого ассистента, который за двести злотых в месяц согласился составить хронику семьи Тужицких. Спустя год, ушедший на сбор исходных материалов, выяснилось, что можно составить том в тысячу страниц. Большую их часть молодой ученый предназначал для воссоздания исторического фона. Но дело до этого еще не дошло, и пока Тужицкий довольствовался крохами. Отсюда и скрашенные его исторической эрудицией семейные рассказы. Он обожал эти подробности. Над прошлым своего рода он размышлял, знакомясь с его хроникой, и впадал во все большую растерянность. Величие и упадок! Величием было происхождение, упадком — мезальянсы. Они подкарауливали на каждом шагу. Этот род, с горечью разглядывал Тужицкий генеалогическое дерево, неудачно женился. Чуть ли не со слезами на глазах он кричал летописцу:

— Даже в раю, где у него была только Ева, Адам, будь он Тужицким, наверняка женился бы в конце концов на какой-нибудь обезьяне.

Потом склонялся над таблицами. Размышлял над тем, что принесло ему время по материнской линии.

— Есть! — говорил он о бабках. — Есть, — повторял он и, нерешительно потирая друг о друга пальцы, выражал мнение, что бабки сказали надвое. — Есть! — убеждался он. — Как тут скажешь, что их нет! — Но какие неинтересные.

Он считал моменты взлетов, увековеченные на древе. Немного. И его охватывала злость. Смотрите. На боковых ветвях куча девиц Тужицких, которые так и не соскочили с них замуж. Хо-хо-хо! — думал он. С кем бы они только не породнили его! И проклинал их всех — много их было в прошлом — скопом. Глупые привереды! А все-таки это был род!

— Полностью фамилия моя звучит так, — начал он свою лекцию. — Шпитáльник Пáдалица Тужúцкий. Самая старая ее часть — в середине. Падалица — это и герб, и родовой девиз, и первая наша фамилия. Предания по-разному объясняют этимологию этого слова. Пекосинский, Быстронь[44], а также изыскания, которые сейчас совместно с Варшавским университетом ведутся под моим руководством, говорят в пользу так называемого пястовского тезиса. Ибо наука, касаясь истоков нашего рода, склоняется к трем вариантам объяснения. Во-первых, нас выводят от Мешко, товарища Болеслава Храброго, который будто бы на пузе прополз под какими-то оборонительными воротами во время похода на Киев. С тех пор и стали называть его Падальцем. Прозвище это якобы унаследовала от него единственная его дочь. А от нее, дескать, и ее потомки. Вздор!

Он взглянул на барышень. Обе слушали его внимательно. Он говорил серьезно. Воскрешал ужасно давние события. А при этом оставался частичкой одного из них. Они ни в малейшей мере не сумели разделить его возмущения, которое заставило его содрогнуться при воспоминании об ошибочной гипотезе. Их ошеломил сам факт, что история вообще знается с Тужицким. Он продолжал объяснять:

— Несецкий[45], а поверив ему, и Золотая Книга Шляхты повторяют имя того же самого Мешко, однако оговариваются, что сам он носит фамилию Падалица, а не его дочь. А отсюда выводят, что, будучи бедного рода, он собирал на полях, лежащих под паром, хлебные колосья, выросшие из зерен, осыпавшихся в предыдущий год. Такие кустики самосева и до сих пор называют в деревнях падалицей. Это и сбило с толку историков. А ведь Длугош[46], делая разного рода предположения относительно моего предка, одно утверждает со всей определенностью — что тот при жизни сколотил значительное состояние. На этих-то колосках?

Он рассмеялся, иронично и высокомерно.

— Падалица! — Мысли его обратились к прошлому. Потому вдруг четким голосом, как над колодцем, когда вслушиваются, далеко ли дно, повторил еще раз это слово. — Вам это ни о чем не говорит? Вы его впервые слышите? А есть ведь и третье значение. — Он снисходительно предупредил, что и с ним познакомит. — Пожалуйста!

Сколько бы он ни повторял его, каждый раз сердце его сжималось.

— Падалица? Что-то, что падает, само сеется, отсюда внебрачный ребенок, бастард. — Радость, которую он испытывал в этот миг, омрачала ему близость этого последнего произнесенного им слова к слову «выродок». Поэтому он торопился. — Чей? От кого? От Болеслава Храброго!

И он замахал обеими руками, словно стараясь еще больше напугать историков-маловеров.

— Можно ли что-нибудь иное вытянуть из многочисленных намеков Длугоша! Только то, что рядом с именем моего предка, когда говорится о том, что Болеслав посвящал его в рыцари, стоит слово: «И признал». Когда он женился на дочери кастеляна Яна из Бжезя, посланец Болеслава приветствовал в ней род, а в нем, — Тужицкий направил по пальцу на каждую из барышень и сдавленным голосом выпалил: — …кровь!

И, искренне возмутясь, что правда должна сражаться за себя, вместо того чтобы самой бросаться всем в глаза:

— Это ничего не значит? — уничтожал он скептиков горькой иронией. — Бросаются такими словами на ветер? — И, осклабившись в ядовитой усмешке, ударил маловеров с фланга: — А состояние откуда? Эта огромная фортуна. И опять Длугош ясно, хотя и не прямо, говорит: «как княжеская».

Он вытянул губы трубочкой. Что языком трепать. Наука лучше знает. А сейчас в этом нет ни малейшего сомнения.

— Подумай, он по прямой линии потомок Пястов! — подчеркнуто удивилась Штемлер, опасаясь, что в своем не очень точном доказательстве молодой граф недостаточно ярко обрисовал для Мины Зайончковской эту самую главную вещь.

Барышня, чтобы показать, что понимает, в чем суть дела, похвалилась, но неудачно:

— Я знала человека, чем-то похожего на вас. По прямой линии правнука Монюшко.

Тужицкий вспыхнул. Впрочем, он больше злился на себя за свое возмущение, чем на барышню.

— В таком случае ко мне это не имеет никакого отношения. — И добавил наставительно, не спеша, выразительно, чтобы она запомнила раз и навсегда: — С геральдической точки зрения происхождение из семьи художников или ученых не стоит и гроша. Великий воин, великий святой, королевская наложница, если ее имя внесено в анналы истории, — вот что дает истоки роду. Порой, случается, и министр, но, разумеется, не в республике.

Он развел руками:

— При нынешнем строе вообще нет возможности основать род!

Он раздражался, когда ему