И именно в этом состоянии блаженного благодушия я и наткнулся на Настасью.

Травница стояла у забора в заросшем садике и собирала растения. Срезала стебельки ножом, аккуратно, по одному, и укладывала в холщовую сумку на плече.

— Добрый вечер, — сказал я, увидев девушку.

— Добрый, — она выпрямилась, убрала нож и посмотрела на меня. Тёмные глаза скользнули по лицу, задержались — и я вдруг с удивлением поймал себя на том, что робел. Стоял перед ней, как мальчишка перед классной дамой, и не знал, с чего начать разговор.

— Как рёбра ваши, позвольте поинтересоваться? — спросила девушка.

— Лучше. — Я кашлянул. — Спасибо за отвар.

Фляжку с отваром я, к стыду своему, так и не открыл — она до сих пор валялась в седельной сумке. Но Настасье об этом знать, пожалуй, не следовало.

— Лучше — это хорошо, — кивнула она. — Как съездили? Успешно ли?

Мне показалось, что это не было обычной вежливостью, и ей действительно было интересно. Пожав плечами, я ответил:

— С переменным успехом. А к чему это приведёт, поживём — увидим.

И запнулся. Казалось, что я должен был сказать что-то ещё — хоть что-нибудь, чтобы не стоять столбом, — но все слова, которые приходили на ум, были либо дурацкими, либо ненужными. Настасья, впрочем, молчанием не тяготилась.

— Я тут, — она кивнула на свою сумку с травой, — травки кое-какие собираю. Лечебные. Они только здесь растут, в этом садике, больше нигде в деревне таких нет. Как будто специально кто сажал, по округе таких поискать ещё надо… — Она чуть помедлила. — Вы ведь не против?

— Против чего? — не понял я.

— Ну, что я тут хозяйничаю. Сад-то ваш, барин. Вторжение, так сказать.

— Какое вторжение, — я махнул рукой. — Собирайте сколько нужно. В любое время. Мне этот сад без надобности, а вам, видно, от него толк.

— Спасибо, — Настасья кивнула просто, без расшаркиваний. — Сейчас я закончила, но наведаюсь ещё, если позволите. Тут ещё тысячелистник не подошёл, через неделю самое время будет.

— Наведывайтесь, конечно, когда вам угодно будет.

В голове у меня что-то щёлкнуло. Садик. Прелестный садик у дома, где росли диковинные цветы с травами… Которыми «приворожили барина», по словам Краснова. Захотелось вернуться к конюшне, вскочить на Буяна и отправиться в Узлово, где вытряхнуть из поганого рта Краснова-младшего всё, что он об этом знает… А потом всё же довершить начатое на дуэли.

Кажется, я настолько погрузился в свои мысли, что даже не услышал, как Настасья мне что-то говорила.

— Простите, кажется, я задумался. Что вы сказали?

— Говорят, дочка Козодоева страсть какая красивая, — повторила Настасья, слегка лукаво и очень внимательно глядя мне в глаза. — Видели ли вы её? Правду ли говорят или врут всё?

От этого вопроса у меня почему-то полыхнули уши. С трудом совладав с собой, я как можно беззаботнее пожал плечами.

— Видел пару раз… Издали. За столом да на охоте. Особо не присматривался, — выбрал я самую тактичную отговорку.

— Ясно, — девушка усмехнулась, вдруг протянула руку, и сняла у меня с сюртука длинный светлый волос. Подняла, глянула на свет будто бы, и выпустила, разжав пальцы. — Ну, не буду отвлекать. Умаялись вы, должно быть… В дороге, — с этими словами Настасья многозначительно улыбнулась, развернулась и упорхнула к калитке, оставив меня стоять истуканом с пылающими ушами.

— Чёрт, — буркнул я, обуреваемый самыми разнообразными эмоциями, сплюнул в сердцах и побрёл в дом.

* * *

Ночью я проснулся от странного ощущения. Тянущего, тревожного — будто кто провёл холодной рукой по затылку. Дар шевельнулся, как шевелится пёс во сне, когда слышит чужие шаги, — не тревога, но предупреждение.

Я открыл глаза.

Лунный свет лежал на полу косой полосой. В комнате было тихо, только за окном потрескивал сверчок и где-то далеко, за частоколом, тоскливо завыло — то ли волк, то ли что похуже.

Надо мной, склонившись, стояла полупрозрачная фигура.

Я резко дёрнулся, рука сама метнулась под подушку — к терцеролю. Пальцы сомкнулись на рукояти, но выстрелить я не решился. Стрелять в призрака — занятие примерно столь же осмысленное, как стрелять в туман. Кроме того, насколько я помню, в прошлый раз призрак не сделал мне ничего дурного, так почему же в этот раз должен? Схватился за пистолет я, скорее, рефлекторно, чтобы ухватить успокаивающую меня частичку материального мира.

Фигура не шелохнулась. Висела в воздухе, чуть подрагивая, как отражение в нечистой воде. Выглядела она точно так же, как и в прошлый раз. И смотрела так же.

— Козодоеву верить нельзя, — внезапно сказал призрак.

Я аж задохнулся в постели. Что? При чём тут Козодоев вообще?

— С ним нужно быть очень осторожным, — продолжал меж тем призрак. Голос был тихим, без эха и потусторонней вибрации — обычный женский голос, только приглушённый, словно доносился через стену. И от этого ещё более жуткий, чем если бы призрачная дама завыла или заскрежетала.

— Молю вас, сударыня, скажите мне, кто вы! — заговорил я, стараясь держаться спокойно. Получилось не вполне: голос сел, и «сударыня» вышла сиплой.

— Что вы хотите сказать? О чём предупредить?

Она будто не слышала. Или не хотела слышать — трудно разобрать с призраками.

— Не верь старому лису. Обманет. Как деда твоего обмануть хотел.

Сердце стукнуло чуть сильнее, чем следовало.

— Кто вы? — повторил я. — Я разбудил дар. Не пора ли мне получить ответы?

На этот раз она будто присмотрелась ко мне. Склонила голову набок — жест живой, человеческий, совершенно неуместный у призрака. Глаза — тёмные пятна на полупрозрачном лице — остановились на мне, и в них мелькнуло что-то, отчего мне стало не по себе. Будто бы она узнавала в моём лице что-то — или кого-то, — и от этого ей было больно. Если призраки могут чувствовать боль.

— Пора, — кивнула она. Сама себе, кажется. Не мне.

В комнате стало совсем темно — луну закрыло тучей.

— Ответы найдёшь в доме на болотах, — ответил призрак.

— В доме на болотах? В каком доме? — быстро спросил я, но фигура уже подёрнулась рябью, как вода от камня.

— На болотах, — повторила она тише. — Иди на болота. Ответы — там!

И исчезла. Не растаяла, не растворилась — просто погасла, как гаснет свеча, когда на неё дуют. Мгновение назад была — и вот уже нет. Только холодок пробежал по загривку и лёгкий сквозняк из ниоткуда.

Я ещё долго сидел в темноте, глядя в стену. Терцероль лежал на коленях, тяжёлый, материальный и бесполезный. А в голове звучало одно:

«Иди в дом на болотах.