Солнце стояло ещё высоко, апрельское тепло грело спину сквозь сюртук, и если бы не бурые пятна на обочинах — то ли ржавчина, то ли кровь, — можно было бы подумать, что едешь по самой обыкновенной русской дороге, где нечего бояться, кроме разбойников да скуки.

Мертвяков мы видели дважды. Первый раз — далеко, в поле, три фигуры брели куда-то вдоль опушки. Егеря на них даже не покосились — слишком далеко, слишком медленные, а тратить порох на мелочь — расточительство. Второй раз — ближе: у дороги, в канаве, лежал труп, который ещё вяло шевелил пальцами, но ползти уже не мог — распался настолько, что от нижней половины мало что осталось. Передний егерь привстал в стременах, глянул и сплюнул. Поехали дальше.

Дорогой я думал.

О Козодоеве — и о том, что его щедрость пугала меня больше, чем его жадность. Жадный человек предсказуем: знаешь, чего хочет, — знаешь, как торговаться. А щедрый — особенно такой, который щедр не по натуре, а по расчёту, — опасен, потому что ты не видишь ценника, пока счёт не выставлен. Бочонок пороха — это не дар. Это крючок. Тонкий, серебряный, замаскированный под доброту. И я его проглотил — потому что не мог не проглотить.

О Варваре — и о том, что последнее её слово, «приезжайте», звучало у меня в голове с назойливостью шарманки. Девушка мне нравилась. Нравилась опасно — тем видом «нравилась», который раньше неизменно заканчивался для меня… Ну, чаще, конечно, интересно, но вот последняя такая история и привела меня в Малое Днище. Хватит ли ума не начинать вторую?

Хватит, решил я. Должно хватить. Я, чёрт побери, взрослый человек с собственной деревней в ответственности, а не гимназист прыщавый!

К тому же некогда дурить — дел и правда выше головы. Разобраться бы со всеми, не захлебнувшись…

Скоро показались знакомые крыши, и чем ближе мы подъезжали, тем явственнее виделась мне разница с моим первым приездом. Причём, что было особенно приятно — разница эта была в лучшую сторону.

Частокол — ровненький, новый, усиленный и укреплённый. На козлах, смастерённых, видимо, Степаном, над забором маячил дозорный, причём с поджигой, а не с вилами. И не дремал, а действительно вглядывался вдаль — нашу кавалькаду заметил заблаговременнои известил о ней население.

Когда мы въехали в открывшиеся ворота, народ высыпал на улицу всем скопом.

Коляска остановилась за воротами, егеря осадили коней и с интересом осматривали мою деревню.

— Коляску — разгрузить, — начал я указывать. — Коней егерских — напоить, задать овса. Сами вы как, останетесь пообедать, любезнейшие? — это уже егерям.

— Михал Васильич наказал, едва вас проводим, опрометью назад скакать, — слегка смутившись, ответил главный среди них. — Так что вынуждены отказать, не обессудьте, ваше благородие. Но за предложение — сердечное наше спасибо.

— Ну, как скажете.

Подумав, я сунул руку в кошель и бросил егерю серебряный рубль.

— Вот, как домой доберётесь, выпейте водки за моё здоровье.

Егеря просияли.

— Спасибо, барин! — почти в один голос проговорили они.

Напоив коней, егеря попрощались и отправились в обратную дорогу, а я остался стоять в окружении своих крестьян возле выгруженного добра.

Сквозь толпу пробился Ерофеич. На лице его читалось облегчение. Приехал, стало быть, барин, не сгинул, не бросил — значит, и дальше всё честь по чести будет.

— Здорово, Ерофеич! — поприветствовал я его.

— Здравствуйте, батюшка, — согнулся в поклоне тот. — Рады видеть вас в здравии! Что обошлось всё, и домой возвернулись! Да ещё и никак с прибытком?

— А уж как я рад, Ерофеич! — и в эту минуту я ничуть не лукавил. Я действительно рад был вернуться в Малое Днище, которое дивным образом уже начал ощущать своим домом. — С прибытком, как без него, — усмехнулся я. — Смотри, Ерофеич. Вон туша кабанья. Возьмите, её, значится, да снесите куда-нибудь. Разделайте да поделите поровну между всеми. Будет, стало быть, и у нас весенний мясоед. Только по справедливости! — я слегка возвысил голос.

Народ вокруг радостно загомонил, на лицах появились улыбки. Ерофеич смотрел на меня круглыми глазами.

— Это откуда ж кабанчик-то, барин? Из козодоевского хлева, что ли?

— С козодоевских угодий охотничьих, Ерофеич, — хмыкнул я. — Трофей мой это. Добыл я кабанчика.

Толпа снова одобрительно загудела, а Ерофеич забегал вокруг добра, бормоча да приговаривая.

— Ай да барин! Ай да хорош! — бормотал он, и сунул нос к ящику. Потянул им так, что тот чуть не вытянулся, глаза прикрыл и даже причмокнул.

— Крымское? — глаза его округлились. — Вот живут же люди!

А потом он увидел бочонок с порохом.

— Это ж… — он даже голос понизил, оглянувшись, будто боялся, что кто-то подслушает. — Это что ж вы такое, барин, Козодоеву посулили, что он вас так одарил?

— Потом расскажу, — усмехнулся я. — А пока распорядись, чтоб вино и порох домой ко мне унесли. Да расскажи, всё ли у нас в порядке?

Ерофеич замялся. Потёр бороду — верный признак того, что «всё в порядке» было не совсем «всё в порядке».

— Ну… в целом, барин, грех жаловаться. Частокол стоит. Мужики работали, Степан их погонял — ажно охрип, бедолага. Кузьма механизм мельничный весь разобрал, смазал, собрал обратно, говорит — хоть сейчас запускай. Григорий караулы держал, ночью стреляли разок — мертвяк к воротам лез, Егор его снял из фузеи. Одним словом, живём.

— Но?

— Дык нервничали все, барин, — Ерофеич вздохнул. — Без вас-то оно как-то… неуютно. Мужики бодрятся, а всё одно — косятся на ворота, считают, когда вернётесь. Григорий, понятно, молчит, ему хоть трава не расти, а остальные… Ну, мнутся. Особливо ночью.

Я кивнул и улыбнулся. Быстро народ привык жить с барином. Что, впрочем, не самое страшное. Если бы меня не приняли здесь, было бы много хуже. А так — нормально.

— Так что, барин? — Ерофеич лукаво прищурился. — Я загляну тогда? Вечерком? Дела наши грешные обсудим, о приключениях своих поведаете, если сочтёте нужным… Да по чарочке, быть может, опрокинем, — конец фразы произнёс он страшным шёпотом, оглядевшись и убедившись, что нигде неподалёку не маячила Марфа с ухватом.

Без меня жена, судя по всему, спуску ему не давала — и свекольной он за эти два дня явно не нюхал. Ишь, мученик.

— Нет, Ерофеич, — усмехнувшись, помотал головой я. — Уж точно не сегодня. Устал я. Сегодня отдыхать буду.

Тот вздохнул, но спорить не стал. Знал уже, когда можно клянчить, а когда — бесполезно.

Сдав Буяна на конюшню — конь, сволочь, на прощание всё-таки цапнул меня за рукав, — я направился к дому, пребывая в самом что ни на есть благодушном расположении