пруду — он там, проверяет ворота. Днём, когда сижу в гостиной и делаю вид, что вышиваю, — он во дворе, точит меч. Вечером, когда О-Цуру расчёсывает мои волосы, — слышу его шаги по коридору. Мерные, неспешные, но неизменные.

Пыталась улизнуть три раза за эти дни.

Первый раз — через заднюю дверь, ту, что ведёт в хозяйственный двор. Не успела сделать пять шагов — он материализовался из-за угла. «Нана-сама, вам что-то нужно?» Голос вежливый. Глаза внимательные. Я соврала про желание купить сладостей. Он предложил сопровождать. Пришлось вернуться.

Второй раз — рано утром, когда все ещё спали. Или я так думала. Спустилась по лестнице, считая скрипучие ступени — одна, две, три... На седьмой услышала дыхание за спиной. Обернулась — Рэн. В одной набедренной повязке, волосы растрёпаны, но глаза бодрые. «Не спится, Нана-сама?» Снова пришлось врать — про бессонницу, про желание подышать воздухом. Он кивнул. Остался стоять у двери, пока я не вернулась в комнату.

Третий раз даже не попыталась. Просто увидела, как он сидит у окна, смотрит во двор — и поняла бесполезность затеи.

Он следит. Не грубо, не очевидно. Но следит.

Вечером четвёртого дня после возвращения вижу его через щель в сёдзи. Сидит в своей комнате. Перед ним — бумага, кисть, тушь.

Пишет. Медленно, сосредоточенно. Иероглифы выводит старательно — я вижу, как он несколько раз макает кисть, как проверяет линию, прежде чем продолжить.

Доклад. Конечно, доклад. Огуро велел ему следить и докладывать. Что я делаю, куда хожу, с кем говорю. Рэн — его глаза и уши здесь, в Киото.

Злость поднимается горячей волной. Хочу ворваться, вырвать бумагу, прочитать, что он пишет обо мне. Но останавливаю себя. Считаю до десяти. До двадцати. До тридцати.

Злиться бесполезно. Он просто выполняет работу. Как всегда.

* * *

Просыпаюсь рано. Очень рано. Небо за окном ещё серое, звёзды не погасли полностью. В доме тишина — только дыхание спящих людей, скрип стропил да далёкий лай собаки где-то за стеной.

Поднимаюсь. Не зажигаю лампу. Одеваюсь в темноте на ощупь — простое кимоно, серое, без узоров. То, в котором можно затеряться в толпе. Волосы собираю в низкий пучок, закалываю одной шпилькой. Никакой косметики. Никаких украшений.

Не Нана Рэй. Просто женщина.

Спускаюсь по лестнице. Ступени знаю наизусть, которая скрипит, которая нет. Обхожу седьмую, она самая громкая. Иду по коридору к чёрному ходу. Мимо комнаты Рэна.

Останавливаюсь у его двери. Слушаю. Дыхание ровное, глубокое. Спит. Наконец-то спит.

Открываю дверь на улицу медленно, по миллиметру. Петли смазаны, не скрипят. Госпожа Мори хорошо следит за домом.

Выхожу. Воздух холодный, влажный. Пахнет росой и дымом, кто-то из слуг уже проснулся, греет воду для утреннего чая.

Иду вдоль стены дома к сараю. Нахожу нужный сарай по памяти. Дверь неплотно закрыта. Заглядываю внутрь.

Кадзу спит на соломе в углу, свёрнулся калачиком, как ребёнок. Храпит тихо — не громко, но слышно.

— Кадзу, — зову тихо.

Не слышит. Продолжает храпеть.

— Кадзу! — громче.

Вздрагивает. Открывает мутные, невидящие глаза. Смотрит на меня секунд пять, не узнавая. Потом вскакивает резко, чуть не ударяется головой о низкую балку.

— Нана-сама?! — голос хриплый от сна, удивлённый. — Вы... это действительно вы?

— Да. Прости, что разбудила.

— Нет, нет! — он торопливо кланяется, потом спохватывается, что в одной набедренной повязке, хватает кимоно с крюка на стене, натягивает на себя. — Честь! Великая честь! Я... я рад! Очень рад вас снова видеть! Рад служить!

Говорит быстро, запинаясь. Глаза блестят — искренняя радость. Он действительно рад. Почему? Потому что я Нана Рэй? Или просто рад, что кто-то его помнит?

— Мне нужно попасть в один квартал, — говорю. — Ты свободен?

— Свободен! Конечно, свободен! Для Нана-сама всегда свободен!

Выкатывает рикшу из сарая. Проверяет колёса, оглобли. Приглашает сесть. Помогает забраться — руки сильные, натруженные, пахнущие потом и чем-то кислым — саке, наверное.

— Куда везти, Нана-сама?

Называю район. Бедный квартал на окраине Киото, где живут ремесленники, мелкие торговцы, бывшие куртизанки, доживающие век в нищете.

Кадзу удивлённо приподнимает брови:

— Туда? Вы уверены?

— Уверена. Мы там уже были когда-то. Помнишь?

Он вспоминает — вижу, как в глазах проскальзывает узнавание.

— А, да! Тогда! В... тот... как его...

Не договаривает. Не помнит. Или делает вид, что не помнит, из вежливости.

— К «Серебряной иве», — подсказываю.

— Точно! К «Серебряной иве»! — кивает энергично. — Сейчас, сейчас, довезу! Быстро довезу!

Берётся за оглобли. Выходит на улицу. Трогается — сначала медленно, потом ускоряется. Бежит ровно, не трясёт. Хороший рикша. Опытный.

Откидываюсь на сиденье. Смотрю, как мимо проплывают дома, заборы, закрытые лавки. Город просыпается. Появляются люди — торговцы с тележками, монахи с чашами для подаяний, женщины с вёдрами, идущие к колодцу.

Считаю повороты. Раз — направо. Два — налево. Три — снова направо. Четыре...

Думаю о Рэне. Он проснётся скоро. Обнаружит, что меня нет. Что будет делать? Поднимет тревогу? Побежит искать? Или просто подождёт — зная, что я вернусь? Потому что мне некуда больше идти?

Пять — прямо через мост. Шесть — налево, в узкий переулок.

Квартал становится беднее. Дома ниже, грязнее. Стены облупленные, крыши латаные. Пахнет помоями и чем-то гниющим. Дети босые бегают по улицам, хватаются за подол моего кимоно — «тётя, денежку, тётя!» Кадзу отгоняет их рукой.

Семь — ещё один поворот.

И вот он. Дом с красной крышей.

Маленький, покосившийся. Красная черепица выцвела, стала розовой. Стены когда-то были белыми, теперь серые. Окна закрыты ставнями. У входа — каменная ваза с мёртвыми цветами, никто не менял их, наверное, месяцами.

— Приехали, Нана-сама, — объявляет Кадзу, останавливаясь.

Выхожу из рикши. Смотрю на дом. Бордель. Тот, в котором я выросла.

— Подожди здесь, — говорю Кадзу. — Не уезжай.

— Конечно! Буду ждать! Сколько нужно!

Иду к двери. Стучу — три раза, негромко. Жду.

Тишина.

Стучу снова — громче. Пять раз.

Шаги внутри. Медленные, шаркающие. Кто-то подходит. Останавливается за дверью.

— Кто там? — голос женский, старый, недовольный.

— Госпожа Мурасаки, — говорю. — Это Нана Рэй. Откройте.

Пауза. Долгая. Потом дверь открывается. Медленно. Скрипит. И я вижу её.

Госпожа Мурасаки стоит на пороге. Кимоно фиолетовое, слишком яркое для утра. Золотые зубы блестят, когда она улыбается.

— Нана? — протягивает она, и в голосе смешок. — Нана-сама собственной персоной? В моей скромной обители?

Не отвечаю. Считаю золотые зубы. Два верхних. Три нижних. Как всегда.

— Проходи, Мики, — говорит она уже другим тоном. Обыденным. Каким разговаривают с собакой, которая вернулась после побега.

За её спиной — лица. Любопытные, испуганные. Девочки высовываются из-за углов, из-за дверей.