они строем, весло к веслу. На носу каждой стояло по человеку, остальные отвечали ему хором. Крик катился над водой, ударялся о лес и возвращался эхом. Звучало грозно, хотя ни одного понятного слова я не разобрал.

— Военная песня? — спросил я.

Тыгак покачал головой.

— Говорят имена. Отцы. Деды. Кто кого убил.

В лодках сидело около двух десятков вооружённых мужчин. На головах белел орлиный пух, лица были размалёваны красным и чёрным. Несколько воинов носили на груди большие красноватые пластины — не монеты и не бронзовые бляхи, а целые листы меди, неровные, тяжёлые, подвешенные на ремнях.

Вчера я держал в руках монисто Анны Григорьевны, а сегодня медь уже сама плыла ко мне в руки.

Баты остановились у берега, и воины, попрыгав в воду, вытащили лодки на гальку. Первым на берег сошёл грузный мужчина лет пятидесяти. На нём было шерстяное одеяло с английской каймой, а на груди висела самая большая медная пластина. Волосы его были так густо посыпаны пухом, будто он заснул в курятнике.

— Каунхан, — тихо сказал Тыгак. — Главный стахинцев. Это клан такой у колошей.

Каунхан приблизился на двадцать шагов и остановился. За ним выстроились старейшины и молодые воины. Особенно старался один — высокий, сухой, в медном нагруднике. Он улыбался, разглядывая поселение, словно уже прикидывая, где лучше поджечь.

Навстречу вышел Баранов, и Каунхан начал речь.

Говорил долго. Иногда указывал на поселение, иногда — на море. Воины за его спиной одобрительно гудели.

Тыгак переводил отрывками, Мезенцев складывал их в связные фразы.

Русские, оказывается, напали на мирных людей. Убили мужчин, пришедших за рыбой, захватили женщин и детей, отняли весь улов и оружие. Каунхан доказывал, что так обращаются только с рабами и требовал немедленно вернуть всех пленных и имущество.

Про разрушенную крепость и наших пленников он как-то забыл.

Баранов выслушал до конца.

— Теперь передай ему моё слово, — сказал он Тыгаку.

Он напомнил о крепости, об убитых русских и алеутах, о женщинах и детях, уведённых после нападения. Напомнил, что люди Каунхана участвовали в бою и делили добычу. Потом указал на недостроенные дома.

— Они хотят своих людей. Мы хотим наших. Пусть вернут пленных, тогда станем говорить об освобождении их родичей.

Перевод занял втрое больше времени. Видимо, в тлинкитском языке для слова «вернуть» существовало множество оттенков, ни один из которых им не нравился.

Каунхан ответил коротко и зло.

— Говорит, у них нет русских, — перевёл Мезенцев. — Их отдали другим кланам. Некоторых продали далеко на материк. За чужих людей Каунхан отвечать не будет.

— Его клан участвовал в нападении? — спросил Баранов.

— Да.

— Добычу получил?

Тыгак задал вопрос. Каунхан нахмурился, но подтвердил.

— Тогда пусть найдёт, кому продал. Выкупит и привезёт. Мы подождём.

Баранов огласил условия спокойно, без угроз. Тлинкиты должны были разыскать русских и алеутских пленников, сообщить, куда увели остальных, не появляться с оружием на Ситке и оставить здешние ловушки русским. До возвращения наших людей заложники оставались в Ново-Архангельске.

Каунхан выслушал и расхохотался.

Его люди поддержали.

— Ситка принадлежала их отцам, — перевёл Мезенцев. — Их отцы ставили ловушки, когда русских здесь не было. У вас только этот берег, а дома и пушки не делают остров вашим.

Баранов начал отвечать, но высокий молодой воин перебил его. Он показал на пустую бухту, где ещё недавно стояла «Нева», потом развёл руки.

— Кораблей нет, — перевёл Тыгак. — Русские не могут владеть даже всей Ситкой. Как будут владеть другими островами?

Вот тут я вмешался.

— Передай, — сказал я Тыгаку, — что не только Ситка, но и все острова вокруг принадлежат русскому государю. Их воины должны уйти на материк. Ловушки останутся нам, а калана здесь бить больше не позволим. Пленных вернём, когда получим всех наших людей.

Мезенцев кашлянул.

— Фёдор Иванович…

— Переводи.

— А ежели не найдут ваших?

— Тогда их родичи отправятся за море. Будут жить там, куда продали русских.

Баранов повернул ко мне голову. По взгляду было ясно: он прекрасно помнил моё обещание ничего не добавлять.

Я тоже помнил. Но тут, извините, форс-мажор.

Когда перевод закончился, тлинкиты заговорили все разом. Каунхан поднял руку, заставляя остальных замолчать.

Затем начал медленно излагать свою позицию. Русских мало. Их частокол не закончен, а пушки стоят в одной бухте. Тлинкитские лодки могут прийти к любому острову, к любому берегу. Если русские хотят владеть архипелагом, пусть поставят пушки на каждом мысе.

Высокий воин ударил кулаком по медной пластине.

— Говорит, русские пули ему не страшны, — перевёл Тыгак. — Медь хранит воина.

Это было уже интересно.

— Спроси, откуда металл.

Воин ответил не сразу. По его словам, медь пришла от большой реки. Её передавали из рук в руки, от одного клана к другому, но точного места он якобы не знал.

Судя по всему, это та самая Медная река, что уже известна Баранову.

— А пластина действительно защищает от пули?

Тлинкит снова ударил по ней и оскалился.

— Тогда пусть даст проверить.

По рядам послов прошёл ропот. Молодой воин сначала решил, что его вызывают на поединок, и охотно шагнул вперёд. Когда Тыгак объяснил условия, улыбка погасла.

Отступить он уже не мог.

Пластину сняли. Она оказалась размером с две ладони, неровная, толщиной местами в добрую монету. Никаких следов плавки. Большой самородок просто расплющили ударами, просверлили и подвесили на кожаных ремнях.

Медь здесь было не украшением на шею — с ней можно было бы наладить производство. Без рудника, печей и европейских мастеров.

Я велел поставить толстую сосновую доску в семидесяти шагах и повесить пластину на неё. Тлинкиты следили за каждым движением. Молодой владелец доспеха пытался держаться насмешливо, но уже не бил себя в грудь.

Взял штуцер. Медленно зарядил, показал пулю, забил её шомполом.

Лёг на одно колено и поймал пластину в прицел. Красноватый металл блестел на тёмной доске.

Выстрел.

Дым на мгновение скрыл мишень. Когда его снесло ветром, медный лист ещё качался на ремнях.

В центре зияла рваная дыра. Края металла загнуло внутрь, а пуля вошла глубоко в сосну.

Тлинкиты замолчали.

Несколько воинов невольно прикоснулись к своим нагрудникам. Молодой хозяин пластины подошёл к доске, снял её и долго смотрел на отверстие.

Я забрал у него доспех, осмотрел и вернул.

— Медь хорошая, — сказал я. — Для украшения.

Тыгак перевёл. Теперь никто из дикарей уже не