И тут она поднимает глаза и наконец видит меня.

Я слезаю с седла, и мне нужно на это две попытки — та рука, что мёрзнет с самой нижней залы, слушается плохо. Подхожу к крыльцу и останавливаюсь в трёх шагах.

— Здравствуйте, матушка.

Мне хотелось бы сказать, что она бледнеет. Она не бледнеет. Приторная скорбь на её лице стоит крепко, ни морщинки не дрогнуло, и только глаза, маленькие и быстрые, делают то, что делали всегда: считают.

— Дитя, — выдыхает она. — Талия. Живая. Господи, а нам ведь сказали…

— Что я умерла, — говорю я. — Знаю. Мне показали ту бумагу в королевском суде. С вашей подписью и с подписью вашего лекаря. Она лежит теперь в канцелярии дознания, матушка, с приложенной запиской о том, что вклад на помин моей души внесён в день моего привоза. Живой и здоровой. Мне тогда было девятнадцать, и я ещё умела удивляться.

Секунду она молчит.

— Пойдёмте в тепло, господа, — говорит она наконец, оборачиваясь к приставам. — Дождь. У нас скудно, но горячее найдётся. И ты, дитя, зайди, ты вся мокрая.

Опись начинается с трапезной, потому что там длинный стол.

Орм рассаживает своих, писец раскладывает листы, а я прошу принести книги. Агнесса ведёт себя безупречно: книги приносит сама, не заставляя просить дважды, отвечает на всякий вопрос, подливает приставам горячего. Смотреть на неё — залюбуешься. Такая честная растерянность бывает только у людей, что готовились к этому дню не первый год.

Первые две книги чистые.

Я читаю их при ней и вижу заведение, каких по королевству сотни: приход от родни за постой, расход на хлеб, дрова, свечи, лекарские снадобья. Всё сходится до гроша. Ни одной «скорбящей души», за которую взяли бы вперёд. Ни одного «скорого попечения».

— Матушка, — говорю я, откладывая вторую. — А где остальные?

— Какие остальные, дитя? Вот они все, за три года. Мы люди простые, у нас и книг-то…

— В доме Скейна на Медных Трактах, — говорю я, — стоит расходная книга, где ваша обитель значится помесячно, много лет подряд, отдельной строкой. Против каждого месяца проставлено, сколько принято и сколько содержится. И отдельно то, что зовётся «за скорое попечение». Восемнадцать раз за четыре года. — Я не повышаю голоса. — Ваши книги должны сходиться с его книгами, матушка. Он платил, вы получали. У него это записано. У вас нет. Стало быть, у вас есть вторая книга, и лежит она не здесь.

Она смотрит на меня, и в маленьких глазах у неё наконец мелькает то, что я так хотела увидеть год назад, стоя перед ней с медным колечком в руке.

— Ты, я вижу, выучилась, — говорит она тихо, и тон уже другой, деловой, без масла. — Была девчонкой с цифрами, стала счетоводом при короне.

— Я всегда была счетоводом, матушка. Просто вы это разглядели поздно.

Она садится напротив меня, складывает сухие руки на столе. Приставы за нашими спинами продолжают опись, звякают ключи, кто-то диктует, кто-то скрипит пером.

— Чего ты хочешь, Талия? — спрашивает она. — Меня повесить? Так вешайте, я старуха. Или тебе показать, где вторая книга? Могу и показать, невелика беда. Только знай наперёд: обитель эту ставила не я. Я тут служу.

— Знаю. Заведение Скейна, вы при нём приказчик. — Я подаюсь вперёд. — Мне не вы нужны, матушка. Мне нужны люди. Сколько душ у вас сейчас в доме?

— Двадцать две, — говорит она, не задумываясь. — Наверху четырнадцать, внизу восемь.

— Всех наверх, в тепло, и по одной к писцу. Имена, кто привёз, кто платит, с какого года. — Я оборачиваюсь к Орму, и тот кивает. — И ещё. У вас была послушница. Девочка лет двенадцати, серое платье, звать Мила. Она носила хлеб и воду в нижние кельи. Приведите её ко мне.

И вот тут я наконец вижу то, чего ждала.

Агнесса не отвечает. Не сразу. Она делает то, чего не делала ни разу за весь разговор: коротко, на один вдох, поворачивает голову к сестре Бенеде, что стоит у стены.

Бенеда смотрит в пол.

— Матушка, — говорю я, и внутри у меня делается тихо и холодно, как всегда перед самым страшным. — Где Мила?

— Ушла, — говорит Агнесса.

— Куда?

— Куда все уходят, дитя. — Она разводит руками, и в голосе снова появляется масло. — Богом взято. Она хворала, у неё грудь была слабая, я ей и снадобья давала…

— Когда?

— Да с месяц…

— Матушка. — Я встаю. Стул скребёт по каменному полу. — Врать вы умеете хорошо, я всегда это признавала. А сестра Бенеда врать не умеет, вон, глаз не поднимет. Врёте вы сейчас оттого, что не знали, о ком я спрошу, и не успели сговориться. Я спрашиваю ещё раз, при королевских приставах и под запись: где Мила?

В трапезной делается очень тихо. Писец перестаёт скрипеть.

Агнесса молчит.

А сестра Бенеда, серая ключница, у которой я год назад высмотрела с чердачного окна её долю краденого припаса, вдруг поднимает голову и говорит хрипло:

— В нижних она. Третья дверь. Вторую неделю.

— Молчи, дура, — роняет Агнесса, не оборачиваясь.

— А чего мне молчать. — Бенеда наконец смотрит на неё, и в голосе у неё прорывается такая старая, застоявшаяся злость, что даже мне делается не по себе. — Мне-то что, матушка? Вам благодетель платил, а мне вы за пятнадцать лет ни разу лишнего гроша не дали, всё меня же и обыскивали. Пускай пишут. — Она поворачивается ко мне. — Заперли её, госпожа. За то, что воду носила да разговаривала. Матушка велела не кормить, чтоб к утру сама поумнела. Это в четверг было.

— В четверг, — повторяю я.

Нынче вторник.

Я иду к дверям, и Дамиан от стены — за мной, и Орм, и двое приставов с фонарями, и на ходу я слышу, как за моей спиной Агнесса говорит ровным, спокойным, приторным своим голосом:

— Ключи у Бенеды. Только вы поспешите, господа. Внизу сыро, а девочка и вправду была слабая.

Глава 43

Третья дверь

Вниз ведут долго. Лестница, поворот, ещё лестница, и с каждым пролётом воздух холоднее и гуще: мокрый камень, плесень, кислое из погребов. Я иду первой,